Лекарь для хана - Галина Погорелова

Борчи, что называется, слег. Заболел по-настоящему: с лихорадкой, полубредом и старческой слабостью. Лишь через неделю он шаг за шагом с моей помощью выкарабкался обратно, из-за чего к его услугам я и правда больше не прибегала. Разве что к советам.

К тому же там, где мог, он уже не играл словами – отвечал прямо. Где не мог – так же прямо говорил, чтобы я не лезла. Зато в одном не обделил: терпеливо, когда получалось выкроить час-второй, учил меня пользоваться даром Айше, который я постепенно принимала как свой. Не столько и принимала – вспоминала.

Да и прибегать к нему мне приходилось часто.

На второй неделе моего нового статуса при хане Джанибек начал брать с собой на собрания и советы, в поездки по городу и округе, чтобы я втайне изучала его окружение. К потайным комнатам внутри дворцов и переодеваниям в мальчишку-слугу Кутлуга, каким они рядили меня, я даже привыкла. Но хуже было другое: слишком многого он ждал.

Нет, ответа на главный вопрос я ему так и не дала – кто его отравил и проклял, не увидела ни в ком. В остальном же… что тут сказать: я не имела морального права оговаривать его подданных, отмалчивалась о том, что в душе они не пылали к нему любовью.

Большинству хан просто не нравился. Кому-то стоял костью в горле, кто-то его откровенно недолюбливал, презирал, кто-то и боялся.

Но в чем же их повинность? В том, что помнили старые родовые обиды? Или же в том, что, как все живые люди, поддавались эмоциям: злости, страху, зависти?

За подобное, наверное, половину Джучи следовало бы казнить. А того, кого искал Джанибек, среди них не находилось: ни к кому из тех, кого я встречала, не тянулись черные нити. Все они по-прежнему сидели внутри него самого. И чем дольше я присматривалась к его сглазу, тем чаще ловила себя на одном подозрении: ответ все это время был, есть и оставался передо мной.

О том твердила и интуиция, но произносить такое вслух я боялась.

Потому и упрямо ждала Темира, надеясь на собственную ошибку и на пользу от Саиды. Но эта же правда, если я все-таки найду в себе смелость посмотреть ей в лицо, объясняла и другое: почему в лечении симптомов я еще кое-как преуспела, поставив хана на ноги, а с самим проклятием не продвинулась ни на шаг.

Объясняла и роль Гульнары, которая это проклятие брала на себя. Вот только такого поворота я тоже не хотела – озвучить перед ханом прямо, что именно она его обезболивающее.

Но надо отдать должное и Джанибеку. В кое-чем мое уважение он все же заработал: свое обезболивающее берег. Не прикасался к Гульнаре как к женщине и пока что ни к чему ее не принуждал. Более того – принялся готовить к новой жизни.

Уже третью неделю Гульнару учили письму, чтению, этикету... Разумеется, завуалированно, в паре с Умай, выставив ее прикрытием: негоже ведь старшей служанке оставаться неграмотной.

То, что бывшая караванщица и без их науки заткнула бы за пояс половину здешних служанок, в расчет не бралось. Умай и читать умела, и писать – этому ее еще при Тогруле обучили. И на двух языках изъяснялась, и уж точно знала о жизни больше, чем многие дворцовые барышни. Но Кутлугу, взявшемуся по приказу хана оберегать Гульнару, требовался предлог. Такой, чтобы не вызвать подозрений у Разии, которая, похоже, исправно докладывала Тайдуле-хатун обо всем: как часто хан бывал у меня, какую еду к нам носили и долго ли засиживался.

И раз Тайдула упорно искала приметы, не повадилась ли я очаровывать ее сына, в чем я не сомневалась, то о Гульнаре пока что не догадывалась.

Так что и Умай приходилось выслуживаться – сидеть ради нее «за партой».

С Гульнарой я теперь говорила чаще. Не сказать, что мне очень уж нравилось бесконечно наставлять ее на путь истинный, но и от этого было никуда не деться. Слишком уж черные вокруг девчонки клубились тучи.

Связь между ней и ханом я видела уже и без дара. Видела, как он смотрел на нее, как рядом с ней отпускало его боль, как сама Гуля расцветала от его взгляда. И чем дальше, тем яснее понимала: если уж оно завязалось, голыми руками не развяжешь.

И не их вина, что эта проклятая любовь для кого-то станет первой, а для кого-то – последней.

Мне же хотелось ее уберечь, вопреки тому, что я уже училась принимать мудрость Борчи: от судьбы не уйдешь. Можно менять тропинки – не дорогу. Но хоть тропинки-то облегчить я