Ее истерзанные звери - Э. П. Бали

себя. Словно ведя внутреннюю борьбу, она опускает ладонь на его грудную мышцу. Ее сила прокатывается по воздуху, будто мощный поток от взмаха ее крыльев. Магия проникает в него, и я недовольно кривлюсь, когда пули одна за другой с тихим стуком вылетают из ран и падают на ковер.

— Это за Генри, — произносит она.

— Разумеется, — процеживает Ксандер.

— Заткнись, — тяну я, шагая вперед, чтобы подозрительно обнюхать их обоих. Я вглядываюсь в кожу Ксандера. Кожу, которая когда-то истекала кровью ради меня. Кожу, ради которой когда-то проливал кровь я. Кожу, что покрывает тварь, вырвавшую мое сердце из груди и сожравшую его целиком. Его правая рука сплошь покрыта племенной татуировкой его семьи. Той самой, которую он набил, когда у него появилась брачная метка и он стал мужчиной в глазах предков. Я рычу: — Мне следовало бы содрать эту блядскую фамильную татуху с твоего тела.

Голова Ксандера резко дергается в мою сторону — до этого он бесстыдно пялился на мою Регину.

— Сдерешь?

— Что? — огрызаюсь я.

— Освежуешь меня, Дикарь? Снимешь татуировку?

Я встречаю его взгляд, позволяя ему увидеть всю мою ненависть и недоверие. Показывая то место, где раньше была моя душа, и тот урон, который он нанес. Как же мне хочется загрызть его собственными зубами. Я рычу, мрачно и весомо:

— Ты, блядь, прекрасно знаешь, что да.

Он улыбается, но в этой улыбке нет ни капли радости или веселья.

— У тебя есть сейчас время?

Десять минут спустя Аурелия уходит в душ вместе с Лайлом, а мой брат-акула наблюдает за тем, как я вонзаю коготь в кожу Ксандера. Тот сидит на обеденном стуле, под который мы постелили пластиковую защитную пленку, и лишь капли катящегося пота выдают, какую адскую боль он испытывает.

Я смакую этот момент, как роскошный праздничный ужин.

— Она сомневалась, — произносит он сквозь стиснутые зубы. Его первые слова за последние десять минут. — Сомневалась, стоит ли позволять нам это.

— Это не ее выбор, — отрезаю я, разглядывая багровые мышцы под татуированной кожей, которую я срезаю. Я отлично владею когтями, действую ювелирно, если захочу. У Косы полно всяких ножей, но я парень старомодный. К тому же я специально делаю все медленно, чтобы растянуть удовольствие. В обычной ситуации я бы освежевал его куда быстрее. — И долго у тебя будет отрастать новая ящеричья шкура?

— Без понятия.

— Даю тебе три недели, — заявляю я. — Потому что потом я засыплю все солью и туго забинтую.

Челюсть Ксандера сжимается, и он делает глубокий вдох, когда я делаю особенно глубокий надрез, прихватив для верности кусочек мышцы.

— Да неужели? — цедит он со сдавленным стоном. — И на сколько готов поспорить, что она попытается меня исцелить?

Я рычу, дернув за лоскут кожи в левой руке с такой силой, что Ксандер издает горловой звук.

— Пошел ты, Ксандер. Пошел твой отец. Пошло все твое гребаное поместье. Мне бы следовало содрать с тебя шкуру целиком и нажарить из нее шкварок.

Ксандер запрокидывает голову и хохочет как сумасшедший, пока пот катится с его висков.

— Блядь, — тянет он. — Как же мне тебя не хватало, Дик.

Я бросаю лоскут его кожи и отступаю на шаг, хмуро глядя сначала на него, а затем на Косу.

— Он тронулся. — Такое иногда случается, когда пытаешь кого-то сверх меры. Человек впадает в бред и лишается рассудка.

— Завтра продолжим, — произносит Коса, отстраняясь от стола, на который опирался.

— Нет. — Ксандер качает головой. — Кончайте с этим. Сегодня. Я хочу показать ей.

Я закатываю глаза.

— Да это же представление для него! — заявляю я Косе. — Чистой воды позерство.

Коса оценивающе разглядывает Ксандера.

— Раз он сам этого хочет… Давай сделаем.

— Мне так неинтересно, раз он сам напрашивается, — жалуюсь я, скрестив руки на груди.

— Ну же, — стонет Ксандер. — Ты не можешь сейчас остановиться.

Я свирепо смотрю на него.

— Я сам закончу, — хрипит Коса, обнажая небольшой нож и вставая рядом со мной. — И я ни перед чем не остановлюсь. — В его глазах горит такая фанатичная решимость, что мне становится не по себе, так что я прячу когти и направляюсь в ванную к своей Регине — моему единственному утешению в этой жизни.

Глава 89

Ксандер

Say Yes to Heaven — Lana Del Rey

Коса только заканчивает срезать последний лоскут кожи на моей кисти, когда в столовую входит Аурелия — посвежевшая после душа, благоухающая чистотой и сладостью. На пороге она замирает как вкопанная.

Я поднимаюсь, демонстрируя ей окровавленное месиво на руке — ободранную плоть без татуировки, которая сковывала меня по рукам и ногам, заявляя всему миру, что я принадлежу тому, кого всем сердцем презираю. Ее взгляд мечется от моего предплечья к стоящей на полу серебряной чаше, куда Коса складывал срезанную кожу с рисунком.

Глаза Аурелии округляются, зрачки расширяются, и, издав удушливый звук, она резко разворачивается и бросается обратно в ванную, зажав рот ладонью.

— Аурелия! — кричу я и бросаюсь вслед за ней, протягивая руку.

— Только, блядь, попробуй, — цедит Коса, преграждая мне путь.

Я рычу:

— Дай мне побыть с ней минуту, ради всего блядь святого!

Лайл отталкивает Косу плечом и встает со мной нос к носу. Он скалится, и в его глазах отчетливо читается безумная ярость бешеного зверя.

— Только толкни меня, Ксандер. Блядь, рискни меня толкнуть.

На мгновение мне хочется спустить наших безумных монстров друг на друга. Уголок моего рта дергается от раздражения и боли совсем иного рода.

— Я сделал это ради нее.

— Ты сделал это ради себя, — раздается глубокий, утробный львиный рык Лайла. — Как и все, что ты когда-либо делал.

Я моргаю и отступаю, задаваясь вопросом, а не прав ли он.

— Нет, я…

Две пары глаз уставились на меня — янтарные и ледяные. Под их пристальными взглядами я сажусь обратно на стул и тупо смотрю на свои пустые ладони.

— Вы правы. Это было для меня. Чтобы показать, что я…

— Думаешь, раз извинился, то стал другим? — ошеломленно спрашивает Лайл.

Я в упор смотрю на него.

— Люди меняются, Лайл, тебе ли этого не знать! Я только что обезглавил феникса ради нее!

— Возможно, — соглашается он, и его янтарные глаза сужаются, когда человеческая сторона берет верх. — Речь твоя была хороша, тут не поспоришь. Вот только ею она и останется. Просто речью.

— Каждое слово там — правда, — твердо заявляю я.

Лайл глубоко вздыхает и переводит взгляд на Косу, словно ожидая подтверждения. Мой брат-акула кивает, оценивающе разглядывая меня.

— Он говорил правду.

— И он не мог тебя провести? — почти