Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— И что ты будешь делать? — голос Райана звучал глухо, но в нем уже не было злости. Только усталость. И что-то еще — что-то похожее на… понимание?

Лайам снова посмотрел в окно. Там, за стеклом, в осеннем саду, среди голых ветвей и ворохов мертвых листьев, мелькнул силуэт. Эйра. Она шла по главной аллее, кутаясь в легкую шаль, совершенно не подходящую для такой промозглой погоды, и ветер играл с выбившимися из строгой прически прядями, бросал их ей в лицо, трепал подол нежно-розового платья — того самого, которое она явно ненавидела, которое леди Тайл заставила ее надеть сегодня, потому что розовый «так идет к ее глазам». Эйра была прекрасна. Всегда была прекрасна — с того самого первого дня, когда Лайам увидел ее, семнадцатилетнюю, испуганную, сжимающую книги у груди. Но сейчас, в этом холодном саду, в этом дурацком платье, с этой дурацкой шалью, одна, под серым безжалостным небом — она была прекрасна так, что у Лайама перехватывало дыхание. Физически. Буквально. Как будто кто-то ударил его под дых.

— Я буду ждать, — сказал Лайам, и слова падали тяжело, как камни в воду. — Я ждал много лет, Райан. Все это время я только и мог, что смотреть на нее издалека. Я наблюдал, как она взрослеет, как превращается из испуганной девчонки в сильного мага, в женщину, которая способна разрушить меня одним взглядом. Я ждал долго — подожду еще. Год, два, десять — неважно. Но я не отступлю. И если ты захочешь меня остановить…

Он повернулся к Райану и посмотрел ему прямо в глаза — в упор, без страха, без сомнения.

— … тебе придется меня убить. Потому что по-другому я не отступлюсь. Я буду двигаться вперед, пока не пробью эту стену, которую она выстроила вокруг себя. Или пока не разобьюсь об нее насмерть.

В гостиной повисла такая тишина, что ее можно было резать ножом — густая, дрожащая, наполненная электричеством, как воздух перед грозой. Даже огонь в камине, казалось, замер. Потом Райан вдруг выдохнул — длинно, шумно, — и неожиданно улыбнулся. Криво, горько, но искренне. Так улыбаются люди, которые только что приняли неизбежное.

— Ты идиот, ap'Шайн, — сказал он, покачивая головой. — Полный, безнадежный, клинический идиот. У тебя талант все усложнять. Ты не мог просто подойти и сказать: «Райан, я люблю твою сестру»? Обязательно нужно было городить этот цирк со спорами, пари и тайными воздыханиями? — он замолчал на секунду, вздохнул. — Но, похоже, моя сестра тебе под стать. Она такая же упертая, такая же гордая и такая же безнадежная.

Он протянул руку. Открытую, твердую. Лайам посмотрел на нее — на эту знакомую до последней царапины ладонь, на шрам от тренировочного меча на большом пальце, на фамильный перстень Тайлов — и перевел взгляд на друга. Потом снова на руку. И пожал. Крепко. До хруста.

— Я не подведу ее, — сказал Лайам. — Клянусь честью рода ap'Шайн. Клянусь своей магией. Клянусь всем, что у меня есть.

— Знаю, — ответил Райан, и в его голосе наконец прозвучало что-то теплое, почти братское. — Именно поэтому я до сих пор тебя не убил, придурок. И именно поэтому я не остановлю тебя сейчас. Но, Лайам… — он сжал его ладонь сильнее. — Если ты причинишь ей боль, если заставишь ее плакать, если разобьешь ей сердце — наш разговор будет совсем другим. И рука у меня не дрогнет.

— Не дрогнет, — согласился Лайам. — Но и повода не будет.

Они стояли у камина — два боевых мага, два старых друга, два человека, которые только что прошли через самый тяжелый разговор в своей жизни, — и молча смотрели на огонь. Дрова потрескивали, искры взлетали в дымоход, и что-то старое, тяжелое, что висело между ними три недели, наконец рассеялось, растворилось в тепле пламени.

А где-то там, в саду, под холодным осенним небом, шла девушка, которая даже не подозревала, что только что стала центром самого важного разговора в этом доме. Шла, кутаясь в шаль, пиная носком туфельки сухие листья, злясь на весь мир, на свою мать, на дурацкое розовое платье и на наглого мага по фамилии ap'Шайн, который имел наглость смотреть на нее сегодня так, будто она была единственной женщиной в мире.

И Лайам ap'Шайн, глядя на ее далекий силуэт за стеклом, знал с абсолютной, непоколебимой ясностью: он будет ждать. День, месяц, год, вечность — столько, сколько потребуется. Будет рядом, будет защищать, будет дышать с ней одним воздухом. Но она будет его.

Даже если для этого придется перевернуть весь мир. Даже если для этого придется сразиться с ее собственными демонами — со страхом, с недоверием, с ее убеждением, что он все еще тот мальчишка, который дергал ее за косы. Он разобьет эту броню. Растопит этот лед. Пробьется сквозь все стены, которые она возвела между ними.

Потому что отступать было некуда. Потому что отступать было незачем. Потому что без нее его жизнь была просто серой бессмысленной чередой дней, лишенной солнца. И потому что такая любовь — та, что выдерживает три года молчания, пьяные споры, неловкие объяснения с лучшим другом, — такая любовь не проигрывает. Никогда.

Глава 43

Встреча гостей продолжалась, но теперь уже в гостиной, и каждый звук оттуда доносился до меня, как сквозь толщу воды — приглушенно, искаженно, лишенный смысла. Голоса — высокий, светский щебет леди Монтгомери, густой баритон моего отца, нервный смех матери, самодовольные интонации Корнелиуса — все это смешивалось с треском поленьев в камине, с тонким, почти музыкальным звоном фарфоровых чашек, с позвякиванием серебряных ложечек о блюдца. Звуки сытой, довольной, благопристойной жизни, которая душила меня медленно, но верно, как удавка на шее, — затягивалась все туже с каждой минутой этого бесконечного вечера.

Я стояла в саду, кутаясь в шаль — тонкую, почти невесомую кашемировую тряпку, которая совершенно не спасала от пронизывающего осеннего ветра, — и смотрела на голые, скрюченные, словно пальцы древней старухи, ветви старой яблони. Дерево было мертвым — или притворялось мертвым, как и все в этом саду поздней осенью, — и его черный, влажный от недавнего дождя ствол блестел в свете, падающем из окон особняка. Холодный ветер кусал мои щеки, пробирался под шаль, заставляя кожу покрываться мурашками, но мне было все равно.

Совершенно, абсолютно, до звенящего безразличия, все равно. Здесь, в этой промозглой, сырой тишине, было в тысячу раз лучше, чем там — в душной, натопленной до одури, пропахшей духами, воском для мебели и