Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

фальшью гостиной. В гостиной, полной фальшивых улыбок, оценивающих, взвешивающих, препарирующих взглядов, где каждое слово, каждый жест, каждый взмах ресниц был частью сложной, безжалостной игры под названием «найди своей дочери выгодную партию».

Корнелиус Монтгомери, весь такой из себя завидный жених — напомаженный, самодовольный, с холеными руками, которые никогда не держали ничего тяжелее чайной чашки, — что-то увлеченно рассказывал о своих грандиозных карьерных перспективах, расписывая их так, будто уже завтра он станет если не королем, то, как минимум, верховным главнокомандующим.

Его мать, леди Монтгомери, кивала в такт его словам с тем особым, механическим выражением лица, которое бывает у женщин, всю жизнь игравших роль идеальной жены и матери и уже забывших, как выглядит их собственное, настоящее лицо. Моя мать улыбалась — той самой дежурной, отработанной до совершенства улыбкой, которая совершенно не затрагивала глаз, — а отец делал вид, что ему интересно, хотя я точно знала: он уже десять раз пожалел, что согласился на этот званый ужин.

Я сбежала, едва представилась возможность, едва возникла малейшая пауза в этом бесконечном потоке светской болтовни — сказала, что мне срочно нужно проветриться, голова разболелась от духоты, и выскользнула через боковую дверь, ведущую в сад, прежде, чем кто-то успел возразить или предложить мне нюхательные соли, травяной отвар или, упаси боги, общество Корнелиуса.

И вот я стояла здесь, под этим мертвым деревом, вдыхала холодный, колючий воздух, от которого слегка першило в горле, и мечтала только об одном — нет, не о прекрасном принце, не о несметных богатствах, не о спасении мира, — а о том, чтобы этот проклятый вечер наконец закончился. Чтобы гости убрались восвояси, чтобы мать перестала смотреть на меня с немым укором, чтобы отец перестал делать вид, что его это не касается, и чтобы я могла рухнуть в свою кровать в общежитии, уткнуться лицом в подушку и забыться сном без сновидений.

Шаги за спиной я услышала не сразу. Они были тихими, почти бесшумными, почти невесомыми — такими, какими ходят только боевые маги, привыкшие подкрадываться к противнику в полной тишине, скрывая свое присутствие до самого последнего, решающего мгновения. Шаги, которые не должен был услышать никто, — кроме меня. Потому что я узнала их.

Я узнала бы их из тысячи. Из миллиона. Из бесконечности. По ритму, по едва уловимому шороху гравия под подошвами, по тому, как менялось само пространство вокруг, когда он приближался, — воздух становился плотнее, насыщеннее, словно перед грозой, и в нем появлялся тот самый, ни с чем не сравнимый запах мяты и озона, от которого у меня всегда сладко щемило сердце.

— Тоже сбежал? — спросила я, не оборачиваясь. Мой голос прозвучал неожиданно хрипло, и я мысленно прокляла себя за это.

— Угу, — ответил Лайам, и его голос, низкий, с легкой хрипотцой, прозвучал гораздо ближе, чем я ожидала. Настолько близко, что я буквально кожей ощутила вибрацию его тембра, и по моей спине, от затылка до копчика, пробежала предательская дрожь. — Моя мать начала обсуждать со старшей леди Монтгомери преимущества брака по расчету. Не абстрактные преимущества, а совершенно конкретные, с примерами из жизни наших уважаемых предков. Я решил, что безопаснее будет отступить. Стратегическое отступление — это тоже военная тактика, знаешь ли.

— Мудрое решение. Очень мудрое, — я наконец повернулась к нему, и весь мой тщательно выстроенный самоконтроль, вся моя защита, которую я возводила неделями, рухнула в одно мгновение, как карточный домик от дуновения ветра.

Он стоял в двух шагах от меня — может, даже ближе, — в своем темно-сером, почти черном сюртуке, который так шел к его глазам, с растрепанными осенним ветром волосами, которые всегда выглядели так, будто он только что вышел из боя или из постели, и с той самой улыбкой — чуть кривоватой, насмешливой и одновременно бесконечно нежной, — от которой у меня всегда, неизменно, катастрофически подкашивались колени.

Свет из окон особняка — теплый, золотистый, живой — падал на его лицо, выхватывая из темноты резкие, волевые черты, и в его серых, как грозовое небо, глазах плясали золотые искры, словно отражения того самого камина, у которого он должен был сейчас сидеть.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал строго, холодно, отстраненно. Получалось откровенно, катастрофически плохо. Голос предательски дрожал, и я была уверена, что он это слышит. — Я думала, у тебя срочные, неотложные дела в Академии. Ты же сам говорил, что никак не сможешь приехать. Что-то про тренировку, про новый магический контур, про какой-то эксперимент, который нельзя отложить.

— Я же сказал — я передумал. — Он сделал шаг ко мне. Один-единственный, плавный, почти ленивый шаг, который, тем не менее, сократил расстояние между нами до совершенно неприличного, с точки зрения этикета, минимума. — Дела подождут. Эксперименты никуда не убегут. Контуры можно настроить и завтра. А вот пропустить уникальную, неповторимую возможность увидеть тебя в этом платье я не мог. Понимаешь? Не мог, и все тут. Это было выше моих сил.

— Это платье выбрала моя мать. — Я скрестила руки на груди, выставляя перед собой этот жалкий, смехотворный барьер, защищаясь от него, от его близости, от его голоса, от его глаз. — Я его ненавижу. Оно дурацкое, неудобное, оно сковывает движения, и цвет мне совершенно не идет.

— Зря. — Его глаза медленно, очень медленно, скользнули по мне — по лицу, по шее, по плечам, по талии, по подолу платья, — и от этого взгляда, теплого, оценивающего, но ни на секунду не грубого, не пошлого, не раздевающего, а, скорее, восхищенного, у меня по спине пробежали мурашки величиной с горошину. — Ты в нем очень, очень красивая. Просто до неприличия красивая. Хотя, если честно, ты красивая в чем угодно. Даже в той старой, прожженной в трех местах мантии с пятнами от зелий, в которой ты была на прошлой неделе. Даже в мешке из-под картошки ты была бы красивой. Я гарантирую.

— Ты мне льстишь. — Я пыталась держать оборону, пыталась сохранить хотя бы видимость контроля над ситуацией, но это было все равно что пытаться остановить лавину голыми руками.

— Я тебе говорю правду. Только правду и ничего, кроме правды. — Его голос был абсолютно серьезен, и именно эта серьезность, это отсутствие привычной насмешки, пробирала до костей гораздо сильнее, чем любые комплименты.

Он стоял так близко, так невозможно, так возмутительно близко, что я чувствовала запах мяты и озона, исходивший от него, — запах, который теперь навсегда будет ассоциироваться у меня с ним, с этими моментами, с этим головокружительным, пугающим чувством. Чувствовала тепло его