Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Сплю, — ответил он, и в его тоне промелькнула та самая легкомысленная уклончивость, которую я уже научилась распознавать. — Иногда. Пару часов. Так, знаешь, урывками. Этого достаточно.

— Для боевого мага, напичканного стимуляторами и боевыми чарами — может быть, — отрезала я, чувствуя, как во мне закипает профессиональное негодование. — Для обычного живого человека, состоящего из плоти и крови, — категорически нет.

— А я не обычный человек, Тайл. — Он улыбнулся, и эта улыбка на бледном, измученном лице была подобна солнечному лучу, пробившемуся сквозь грозовые тучи. Он чуть склонил голову, и в его глазах заплясали те самые черти, которые когда-то заставили мое сердце биться чаще. — Я твой личный, эксклюзивный, пожизненный поставщик чая и круассанов. А это, знаешь ли, колоссальная ответственность. Здесь не до сна.

Я закатила глаза так сильно, что, кажется, увидела собственный затылок, но кружку взяла. Чай был обжигающе горячим, терпким, имбирно-пряным, с той самой ноткой лимонной цедры и капелькой меда, идеально заваренным — таким, какой я любила. Он помнил. Он всегда, всегда помнил каждую мелочь, каждую деталь, каждую мою привычку, и от этого осознания в груди разливалось тепло, гораздо более сильное, чем от чая.

Мы шли в столовую, наши шаги эхом отдавались в пустых утренних коридорах, и весь мир на эти пятнадцать минут сжимался до нас двоих. Мы завтракали вместе — быстро, торопливо, почти не жуя, потому что у обоих через полчаса начинались занятия, — и он, поглощая овсянку с какой-то зверской скоростью, рассказывал мне про свои безумные тренировки.

О том, как они осваивали новый щитовой каскад «Крыло дракона», требующий невероятной концентрации. О том, как его друг Маркус, вечно путающий жесты, снова, в очередной раз, чуть не сжег полигон дотла, вызвав огненный вихрь не в ту сторону.

Я слушала, смеялась, и рассказывала ему в ответ про свои экзамены — про самые сложные, самые каверзные билеты, которые мне попадались, про то, как я сумела распознать редчайшую «лихорадку болотных огней» по одному лишь описанию симптомов, и про то, как сам профессор Вязель, этот сухарь и скептик, похвалил мою работу по регенерации костной ткани, сказав, что у меня «определенно есть задатки». Лайам слушал. Он всегда слушал.

Не просто делал вид, не просто ждал своей очереди заговорить. Он впитывал каждое мое слово, и в его глазах, в их изумрудной, мерцающей глубине, загоралась такая неподдельная, такая яростная гордость, будто это не я, а он сам, лично, сдал этот экзамен на высший балл.

А потом наступал момент прощания. Он сворачивал к дверям, ведущим на полигон, я — в противоположную сторону, в душные лабиринты библиотеки или в аудиторию. И в этот короткий миг, когда мы уже практически расходились, он делал то, что заставляло мое сердце пропускать удар. Он ловил мою ладонь, сжимал ее — быстро, горячо, почти незаметно для посторонних глаз, но этот жест был интимнее любого поцелуя на публике. И говорил, понизив голос, глядя мне прямо в душу: «Удачи, Тайл. Ты справишься. Я в тебе не сомневаюсь».

И я действительно справлялась. Справлялась со всем. С чудовищным объемом информации, с нервным истощением, со страхом провала. Потому что я знала, всем своим существом чувствовала: где-то там, на другом конце Академии, на продуваемом ветрами полигоне, он тоже справляется. Выкладывается до последнего, превозмогает боль и усталость. Ради меня. Ради нас. Ради того будущего, которое мы себе рисовали в коротких передышках между парами.

Экзамены закончились так же внезапно, как и начались. Словно грозовой фронт, который излил всю свою ярость и ушел за горизонт, оставив после себя звенящую, опустошенную тишину. И наступили каникулы. Та самая, вожделенная неделя передбалом — событием, о котором судачила и грезила вся Академия, от мала до велика, — и перед новым, еще более интенсивным витком учебы, которая, как нам объявили, продлится почти до самого конца лета. Нас ждали полевые практики, изнурительные исследования, опасные выезды в отдаленные регионы. Но пока — передышка. Семь дней. Семь драгоценных, как алмазы, дней абсолютной, ничем не замутненной свободы.

Лайам вывел меня гулять в первый же день. Мы вырвались за ворота Академии, оставив позади ее давящие стены, и бродили по городу — без плана, без карты, без какой-либо цели, просто наслаждаясь пьянящим чувством свободы и тем, что нам никуда не нужно спешить.

Он держал меня за руку, переплетя свои длинные, сильные, покрытые крошечными шрамами от тренировок пальцы с моими, и это было так естественно, так правильно, так органично, что я даже не пыталась ее выдернуть, как делала это раньше из глупого чувства смущения.

Мы зашли в ту самую пекарню «У Элинор», где воздух был густым и сладким от запаха ванили, корицы и свежей выпечки, сели за наш столик у окна, запотевшего от уличной прохлады, и ели круассаны с горьким шоколадом, которые таяли на языке, говоря обо всем на свете и ни о чем конкретно.

Он рассказывал мне про свое детство, про то, как они с Марком, будучи неугомонными сорванцами, лазили по остроконечным крышам родового поместья, пугая нянек до икоты; про то, как он впервые увидел своего отца на Большом Имперском турнире и в тот же миг, с той же секунды, всем сердцем возжелал стать боевым магом, чтобы быть таким же сильным и несокрушимым.

Я, смеясь, рассказывала ему про свою школу благородных девиц, про эту тюрьму с уроками этикета, про то, как люто, до зубовного скрежета, ненавидела вышивание, потому что оно казалось мне абсолютно бессмысленным; про то, как тайком сбегала в огромную школьную библиотеку, пряталась в самом дальнем углу за стеллажами и запоем, до одури, до рези в глазах, читала запрещенные трактаты по боевому целительству, в то время как другие девочки учились делать идеальные реверансы перед зеркалом.

— Ты всегда была бунтаркой, да, Тайл? — сказал он, улыбаясь своей особенной, чуть кривоватой улыбкой, от которой у меня до сих пор сладко ныло под ложечкой. — С самого начала. Нарушала правила, пока другие им подчинялись.

— Я была реалисткой, — возразила я с притворной серьезностью, отпивая горячий шоколад. — Скажи мне, какой практический смысл в том, чтобы часами вышивать крестиком розочки на салфетке, если можно потратить это время с куда большей пользой и научиться вправлять кости или останавливать внутреннее кровотечение?

— Зачем лечить, если можно вышивать? — передразнил он мой наставительный тон, его глаза смеялись. — Это же