Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Я стукнула его кулаком по твердому, как камень, плечу, но он только рассмеялся, и смех его эхом разлетелся по уютной пекарне.

На второй день мы пошли гулять в парк. Осень, которая в этом году задержалась слишком уж долго, почти закончилась, и голые, черные, похожие на скрюченные старческие пальцы, ветви деревьев графично и резко чернели на фоне низкого, тяжелого, как свинец, серого неба.

Но мне было все равно на пронизывающий ветер и промозглую сырость. Он заметил, что я замерзла, еще до того, как я сама это осознала. Одним ловким, текучим движением он скинул свой тяжелый, подбитый мехом плащ и накинул его мне на плечи.

Ткань хранила его тепло, его запах — смесь сандала, озона после магических разрядов и чего-то еще, неуловимого, чисто его, — и я инстинктивно зарылась в нее носом. Мы сидели на старой, потемневшей от времени скамейке, прижавшись друг к другу так тесно, что между нами не проскользнул бы и луч света. Мы молча смотрели, как срываются и, кружась в медленном, печальном танце, падают на землю последние, самые стойкие листья.

В этом моменте было столько тихого, щемящего счастья, что у меня перехватывало дыхание. А на прощание, у дверей моего общежития, он поцеловал меня. Не так, как в Большом саду в ту нашу первую ночь — не страстно, не жадно, не с той отчаянной, голодной ненасытностью, которая тогда грозила сжечь нас дотла. А мягко, трепетно, почти благоговейно, едва касаясь моих губ своими. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. И я уснула той ночью, свернувшись калачиком под одеялом, с улыбкой на губах и с эхом его тепла на коже.

А на третий день он не пришел.

Я стояла у крыльца общежития, на том самом месте, где он всегда меня ждал, ровно в десять, как мы и договаривались накануне вечером. Я даже надела то самое синее платье, которое он когда-то похвалил, и потратила на десять минут больше обычного, чтобы уложить непослушные волосы. Я стояла и ждала. Сначала спокойно. В конце концов, он мог проспать. С ним такое бывало. Я даже усмехнулась про себя, представляя его взлохмаченную голову на подушке.

Потом к спокойствию начал примешиваться легкий, едва уловимый укол беспокойства. Он никогда не опаздывал так надолго. Потом беспокойство начало перерастать в глухую, нарастающую тревогу, которая холодной, липкой змеей свернулась где-то в животе. Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Он не пришел. Я переминалась с ноги на ногу, кусая губы и всматриваясь в пустой двор до рези в глазах. Тишина и пустота.

Я проверила столовую — там было почти пусто, только парочка зевающих первокурсников клевали носом над тарелками. Пусто. Я почти бегом бросилась в библиотеку, прошлась между стеллажами, заглядывая в каждый закуток, — только пыль, тишина и сгорбленная фигура задремавшего библиотекаря. Пусто. Я рванула на полигон, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то у горла. Там было пусто и тихо, лишь ветер гонял обрывки тренировочных мишеней, и это безмолвие после недель непрекращающегося грохота было каким-то зловещим. Внутри меня, где-то в районе солнечного сплетения, сжимался, рос и пульсировал отвратительный, холодный, липкий комок ужаса. Что-то случилось. С ним никогда, никогда не случалось ничего плохого.

Он был слишком сильным, слишком быстрым, слишком ловким, слишком умелым, чтобы какая-то случайность могла выбить его из колеи. Но что, если именно в этот раз? Что, если на тренировке, которую не отменили? Что, если он лежит сейчас раненый, истекающий кровью, и никто об этом не знает? Что, если… Воображение, подстегнутое страхом, рисовало одну картину ужаснее другой.

— Эйра? Ты что здесь делаешь? Ты похожа на привидение.

Я резко, всем телом, обернулась на звук знакомого голоса, готовая сорваться в крик. По широкой каменной лестнице, ведущей в мужское крыло, неторопливо спускался Райан. Мой старший брат выглядел как обычно по утрам — немного взлохмаченный после сна, в немного помятой, но дорогой рубашке, расстегнутой на пару пуговиц у ворота, с огромной кружкой дымящегося черного чая в руке. Он вопросительно поднял бровь, увидев мое белое, как мел, лицо и расширенные от ужаса глаза.

— Неужели уже нагулялась? — спросил он, и в его обычно спокойном, рассудительном голосе проскользнула легкая, почти незаметная нотка снисходительной насмешки. — Обычно ты приходишь гораздо позже.

Я помотала головой, чувствуя, как комок в горле мешает говорить.

— Лайам не пришел. — Мой голос прозвучал глухо и хрипло.

Райан замер на ступеньке. Его рука с кружкой остановилась на полпути. Все его добродушное, расслабленное выражение лица в мгновение ока исчезло, сменившись маской серьезной, неподдельной тревоги. Слишком хорошо он знал своего друга. Слишком хорошо он знал, что Лайам никогда, ни при каких обстоятельствах, не пропустил бы встречу со мной по своей воле.

— Он тебе не сказал? — спросил он медленно, и каждое слово упало в тишину коридора тяжелым камнем.

Внутри меня всё заледенело.

— О чем не сказал? — спросила я, и мой голос сорвался на шепот.

Райан тяжело вздохнул, поставил кружку на широкий каменный подоконник и потер переносицу, словно собираясь с мыслями.

— Он заболел, Эйра, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Вчера поздно вечером. Это случилось резко. Я был уверен, что ты знаешь. Думал, он нашел способ тебя предупредить. Хотя… зная этого гордеца…

— Заболел? — переспросила я, и это слово резануло слух так, будто по стеклу провели ножом. — Чем? Насколько серьезно? Райан, не тяни!

— Обычная простуда, по словам нашего целителя, — ответил он, но его тон, напряженный и мрачный, совершенно не вязался со словом «обычная». — Но, Эйра, она очень сильная. Этот дурак вчера на тренировке перестарался, выложился на триста процентов, вычерпал весь свой магический резерв до дна, до сухой, звенящей пустоты. А потом, когда возвращался в общежитие, еще и попал под тот ледяной ливень. Организм, ослабленный магическим истощением, просто не справился. У него сейчас высокая температура, жуткий кашель, который рвет горло, и полная, абсолютная слабость. Он даже встать с кровати не может.

С каждым его словом мои пальцы сжимались в кулаки все сильнее, а в душе поднималась волна жгучей, липкой, болезненной смеси из страха и злости.

— Где он? — Я уже шагнула, почти прыгнула к лестнице, готовая бежать, сметая все на своем пути.

— В своей комнате, в общежитии, — ответил Райан, и в его голосе отчетливо прозвучало предупреждение, заставившее меня замереть на месте. — Эйра, подожди секунду. Успокойся. Выслушай меня.

— Что еще? — Я обернулась к нему, нетерпеливо сверкая глазами.

Он помолчал, поколебавшись,