Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Я смотрела на его бледное, измученное лицо, на синие тени под потускневшими глазами, на его длинные, красивые пальцы, которые сейчас были такими беззащитными на моем запястье, и чувствовала, как внутри меня что-то рушится и одновременно возрождается. Весь мой гнев, весь мой страх, вся моя ярость — всё это схлынуло, оставив после себя только звонкую, кристально чистую нежность.

Я медленно выдохнула, и с этим выдохом ушло всё напряжение. Я отложила ступку в сторону, крепко, но бережно сжала его пылающую ладонь обеими руками и поднесла ее к своим губам, чтобы согреть своим дыханием его ледяные пальцы.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос дрогнул. — Хорошо, Лайам. Я здесь. Я остаюсь. И я никуда не уйду. Обещаю тебе. Клянусь своей магией.

Глава 45

Время остановилось. Нет, оно не просто замедлилось — оно схлопнулось, сжалось до размеров этой комнаты, до четырех стен, пропитанных запахом трав, болезни и чего-то щемяще-родного. Всё время до возобновления занятий я провела в комнате Лайама. Буквально. С того самого момента, как дрожащая реальность вытолкнула меня за порог его двери, и я увидела его — бледного, горячего, беспомощного, словно сломанная птица, — я перестала существовать для внешнего мира. Я даже не думала уйти. Сама мысль об этом казалась предательством, ударом в спину. Моё место было здесь. Рядом с ним. Навсегда.

Первый день стал моим личным адом и моим искуплением одновременно. Температура пылала в нём, как адское пламя, пожирающее его изнутри. Я никогда не видела Лайама таким: всегда собранный, язвительный, сильный до зубовного скрежета, а теперь — восковая кожа, пересохшие губы, ресницы, дрожащие на ввалившихся щеках. Его лихорадочный сон был беспокойным, рваным; он то проваливался в беспамятство, то выныривал из него с диким, захлебывающимся кашлем. Каждый приступ звучал так, будто его грудную клетку рвали изнутри когтями — он сотрясал всё его тело, выворачивая лёгкие наизнанку, и в эти моменты я умирала вместе с ним. Умирала от собственного бессилия.

Я не просто лечила его. Я боролась за него. Замешивала травяные отвары с какой-то первобытной яростью: нежные лепестки ромашки, золотистый липовый цвет, горькая кора ивы — мои пальцы помнили каждую пропорцию наизусть, но сейчас я вкладывала в это зелье нечто большее. Я вливала в каждую каплю свою волю, свою любовь, свой страх. Меняла холодные компрессы на его пылающем лбу каждые полчаса; вода в тазу нагревалась почти мгновенно, впитывая его жар. Я сидела на краю кровати, положив руки ему на грудь, и направляла энергию — мою магию, текучую, тёплую, золотистую, словно жидкий солнечный свет. Она струилась сквозь мои ладони, проникала под его кожу, обволакивала каждое воспалённое волокно, и я физически ощущала битву внутри него — моя целительная сила сталкивалась с тьмой инфекции, разбивая её на тысячи осколков. Я чувствовала, как его дыхание, прежде свистящее и поверхностное, становилось ровнее, глубже. Как чудовищный жар, сжигавший его заживо, медленно, нехотя, отступал, словно дикий зверь, которого загнали в угол. И когда на рассвете второго дня он наконец открыл глаза — по-настоящему открыл, осознанно, а не в бреду — я едва не разрыдалась от облегчения.

На второй день ему стало лучше. Заметно лучше. Он уже мог сидеть в постели, опираясь на подушки, и выглядел почти как прежний Лайам, только очень уставший и какой-то прозрачный. Он попытался шутить, и эта попытка прозвучала как самая прекрасная музыка.

— Знаешь, быть пациентом у лучшего целителя Академии определенно имеет свои преимущества, — прохрипел он, и в его голосе, несмотря на слабость, проскользнули знакомые искорки.

Я оторвалась от помешивания очередного отвара — на этот раз укрепляющего, с имбирём и мёдом — и приподняла бровь.

— Преимущества? — переспросила я, стараясь, чтобы голос звучал строго, хотя внутри всё пело от его улыбки. — Лайам, ты пугаешь меня до полусмерти, не предупреждаешь, что валяешься с температурой, под которой можно плавить металл, и называешь это преимуществом? Ты вообще представляешь, что я пережила за эти сутки?

— Ну, — он улыбнулся шире, и улыбка всё ещё была слабой, но уже абсолютно настоящей, живой, его собственной. — Зато ты здесь. Со мной. Наедине. Разве это не преимущество? Четыре стены, ты, я и полная изоляция от внешнего мира. Я бы сказал, что это моя лучшая болезнь.

Я закатила глаза так сильно, что, казалось, они вот-вот выкатятся на пол, но сдержать ответную улыбку не смогла. Она предательски расползлась по лицу, тёплая и глупая. В такие моменты я ненавидела его обаяние. И обожала его.

Мы говорили. Боже, как мы говорили. Болезнь словно сломала все барьеры, все искусственные преграды, которые мы выстроили между собой за годы учёбы, за статусами «целительница» и «боевой маг», за дурацкой привычкой делать вид, что мы всего лишь друзья детства. Часы текли, как густой мёд — медленно, тягуче, сладко. За окном серый осенний свет сменялся закатным золотом, а мы всё говорили и говорили, и не могли наговориться.

Я рассказывала ему о родителях. О том, о чём никогда и никому не рассказывала. О матери, леди Тайл, которая с самого моего детства имела перед глазами чёткий, выверенный образ идеальной дочери — фарфоровой леди в бальных платьях, с безупречными манерами и единственным стремлением удачно выйти замуж. И которая никак, ну никак не могла смириться с тем, что её дочь предпочитает лабораторный халат, испачканный реактивами, самым дорогим нарядам. Каждое моё возвращение домой на каникулы превращалось в поле битвы: «Эйра, выпрями спину!», «Эйра, зачем тебе эта магия, если от неё пахнет лекарствами?», «Эйра, лорд такой-то проявил к тебе интерес, а ты опять сидишь в своей башне!». Я выплёскивала всё это Лайаму — горечь, разочарование, детскую обиду на то, что родная мать не принимает меня такой, какая я есть.

Я рассказала и об отце. О лорде Тайле, который вечно прятался за «Вестником Магических Новостей», создавая вокруг себя непроницаемый кокон молчания. Но иногда — очень редко, за ужином, когда мать выходила из столовой, — он опускал газету, смотрел на меня поверх очков и говорил что-то такое… что-то, от чего у меня перехватывало горло. «У тебя талант, дочка. Не закопай его в угоду чужим ожиданиям». Одна фраза. Всего одна. Но из неё становилось ясно: он видит меня. Он понимает. Просто он так же заперт в своём молчании, как я в своей лаборатории. Просто он не знает, как это показать.

Лайам слушал. Он вообще