Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

В голове Лейлы что-то щёлкнуло. Даже не щёлкнуло — взорвалось ослепительной, белой вспышкой озарения. Все детали пазла, которые раньше казались разрозненными и жестокими, вдруг сложились в единую, кристально чёткую картину. Его внезапный интерес к этой серости. Его «случайные» встречи. Это представление с ухаживаниями. Это всё было не по-настоящему. Это была игра.

— Спор? — переспросила она, пробуя это слово на вкус, и оно отозвалось сладостью на языке. — Он с ней только из-за спора? Всё это — подстава?

— Ну, я, конечно, не знаю всех деталей из первых уст, — парень театрально пожал плечами, — но Райан, его брат, очень красочно описывал это в таверне пару недель назад, будучи изрядно навеселе. Он ещё смеялся, что Лайам наконец-то нашёл себе развлечение поинтереснее тренировок. Так что не переживай, красавица. Не рви сердце раньше времени. После бала эта грязная игра закончится. Он получит свой выигрыш, поиграет с этой целительской мышью, как кошка с полумёртвой добычей, и выбросит её, как использованный носовой платок. Всё, как обычно. А ты сможешь подобрать то, что останется от твоего ненаглядного, и утешить его. Уверен, он будет в этом нуждаться.

Лейла медленно улыбнулась. Это была жуткая улыбка — хищная, холодная, полная расчётливого, злого торжества. Её глаза, только что пылающие яростью, загорелись новым огнём — огнём ледяного, терпеливого предвкушения. Ярость не ушла, она трансформировалась в оружие.

— Спор, значит, — прошептала она, растягивая слова. Её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что парень-сплетник невольно сделал полшага назад. — Интересное кино. Очень интересное. Ну-ну. Посмотрим, как запоёт эта маленькая целительская сучка, когда узнает правду. Посмотрим, какой у неё будет взгляд, когда она поймёт, что для него она — всего лишь строчка в списке пари. Я лично позабочусь о том, чтобы это было… эффектно.

Она развернулась так резко, что её юбка взметнулась колоколом, и вышла из столовой, чеканя шаг. Оставив парня стоять у колонны. Он проводил её взглядом, полным змеиного удовлетворения, и тихо, гадко усмехнулся, прежде чем бесшумно раствориться в густеющей толпе студентов.

Я не слышала этого разговора. Ни единого слова. Я стояла у окна с Лайамом, и весь мир сузился до его серых глаз и наших переплетённых пальцев. Я пыталась осознать колоссальный, тектонический сдвиг, произошедший в моей жизни: вся Академия, все эти сотни студентов и магистров, считают нас парой. Меня и Лайама.

И, что самое ошеломляющее, самое пугающее и самое чудесное — меня это не ужасало. Вместо холодного страха где-то глубоко внутри, в том самом потаённом уголке сердца, который я так долго и старательно игнорировала, запирала на замок и заваливала грудой учебников, — там распускался бутон. Тёплый, золотистый, сияющий, полный жизни и предвкушения.

Бутон того, чему я наконец перестала сопротивляться. Бутон любви, которая была сильнее моих страхов. И я ещё не знала, что этой любви очень скоро предстоит пройти испытание самым жестоким, самым подлым предательством, какое только можно вообразить. Я просто стояла, дышала им и была счастлива. Впервые за долгое, бесконечно долгое время.

Глава 46

Неделя до бала пролетела как одно мгновение — стремительное, яркое, наполненное предвкушением и той особенной, звенящей нервозностью, какая бывает только перед очень важными событиями.

Академия гудела, как растревоженный улей, и этот гул был слышен повсюду: в коридорах, где стайки девушек собирались у подоконников, разворачивая перед собой журналы мод и оживленно жестикулируя; в аудиториях, где даже самые прилежные студенты то и дело отвлекались от конспектов, чтобы обменяться многозначительными взглядами; в общей столовой, где за обедом обсуждались исключительно наряды, прически, украшения и стратегии приглашений на танец.

Парни, обычно небрежные и чуть насмешливые, теперь чистили парадные мундиры с таким усердием, будто от блеска пуговиц зависела их дальнейшая карьера, и репетировали перед зеркалами пригласительные фразы, шепотом проговаривая их снова и снова, чтобы не запнуться в решающий момент.

Даже преподаватели, казалось, поддались общему настроению и стали чуть снисходительнее. Профессор Вязель, известный своим занудством и привычкой задерживать студентов до последней секунды, вдруг отпустил нашу группу на полчаса раньше, сухо заметив, что «даже боевым магам иногда нужен отдых».

А декан Морган — тот самый Морган, который не улыбался даже по великим праздникам и чье ледяное выражение лица стало легендой среди студентов, — проходя мимо нас в коридоре, вдруг остановился, обвел притихшую толпу тяжелым взглядом и неожиданно пожелал всем хорошего вечера. Это было настолько шокирующе, что за его спиной повисла абсолютная тишина, а потом кто-то нервно хихикнул.

Я тоже готовилась. Готовилась так, как никогда прежде. У меня было платье — нежно-голубое, цвета весеннего неба, которое после дождя становится прозрачным и чистым, с серебряной вышивкой по подолу и рукавам, напоминавшей морозные узоры на стекле.

То самое платье, которое мать прислала из дома месяц назад в большой плоской коробке, переложенной папиросной бумагой и пахнущей лавандой. Оно висело в нашем шкафу, занимая почетное место, отдельно от повседневных мантий и учебных форм, и каждый раз, когда я открывала дверцу, чтобы достать книгу или плащ, мой взгляд падал на эту нежную голубизну, и в груди что-то сжималось.

Платье было красивым — мать знала толк в нарядах, в этом ей нельзя было отказать, — но каждый стежок этой вышивки, каждая серебряная нить напоминали мне о том, кем она хотела меня видеть. Идеальной леди. Безупречной, тихой, послушной. Украшением бала, а не его участницей. Будущей женой какого-нибудь аристократа, который оценит мою красоту и мое приданое, но никогда не спросит, чего хочу я сама. Но теперь это платье значило для меня совсем другое. Теперь я надену его для себя. И для него.

Сначала был бал в Академии — главное событие, к которому все готовились неделями, а некоторые и месяцами. А после — то, о чем я старалась не думать слишком много, потому что от этих мыслей сердце начинало биться с перебоями и дыхание становилось неровным. Бал в поместье ap'Шайнов. Родовом поместье.

Лайам пригласил меня лично — не запиской, не через Сесиль, не впроброс между лекциями, а по-настоящему. Он пришел после занятий, когда я собирала книги в сумку и думала о том, успею ли просмотреть конспект перед ужином, взял меня за руку — его пальцы были горячими и чуть влажными, и я поняла, что он волнуется, хотя по