Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

«Она уже считает тебя частью семьи», — добавил он с той самой улыбкой — чуть асимметричной, медленной, теплой, — от которой у меня всегда подкашивались колени и перехватывало дыхание. Я попыталась возразить, сказать, что это слишком, что мы еще даже не… Что мы даже не объявили о наших отношениях официально, что я не знакома с его матерью должным образом, что мне страшно, в конце концов.

Но он приложил палец к моим губам — легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки — и сказал: «Просто скажи „да“, Тайл». И я сказала «да». Конечно, сказала. Потому что не могла сказать ничего другого, когда он смотрел на меня так.

И вот он настал — день бала. День, которого я ждала и которого боялась, день, который должен был стать началом чего-то нового, прекрасного, головокружительного. Весенний воздух был теплым и густым, напоенным ароматом цветущих яблонь и первых распускающихся лилий.

Солнце клонилось к закату, раскрашивая небо в розовые и золотые оттенки, и длинные тени от старых дубов ложились на мощеные дорожки Академии узорными силуэтами. Большой зал был украшен магическими светильниками — крошечные шары света парили под высоким сводчатым потолком, словно стайка ручных светлячков, и их мягкое сияние отражалось в натертом до зеркального блеска паркете.

Оркестр уже настраивал инструменты — доносились обрывки мелодий, пробные аккорды, низкий гул виолончели и серебристые переливы арфы. Студенты собирались у входа, смеялись, поправляли наряды, обмахивались веерами. Воздух дрожал от возбуждения.

Я стояла у зеркала в нашей с Мирой комнате и смотрела на свое отражение, не узнавая его. Нежно-голубое платье струилось до пола мягкими волнами, при каждом движении вспыхивая серебром — вышивка была зачарованной, она реагировала на свет и на мои эмоции, сейчас мерцая сдержанно, но многообещающе. Тонкая талия была подчеркнута широким поясом с крошечными серебряными цветами, рукава-фонарики мягко спадали с плеч, открывая ключицы. Волосы, которые еще утром казались мне безнадежно непослушными, были уложены в мягкие волны, спускающиеся на спину и схваченные у висков тонкими серебряными заколками. На шее поблескивала цепочка с крошечным кулоном — подарок Миры на мой прошлый день рождения, простой, но изящный. Я нанесла немного румян на щеки, чуть тронула губы блеском и отступила на шаг, чтобы увидеть себя целиком. Я выглядела как леди. Как та идеальная леди, которую всегда хотела видеть моя мать. Но впервые в жизни — впервые по-настоящему — мне это нравилось.

Мира, которая уже надела свое платье — темно-зеленое, глубокого изумрудного оттенка, с дерзким вырезом на спине, спускавшимся почти до талии, и с разрезом на бедре, который она демонстрировала с видом победительницы, — присвистнула, когда я вышла из-за ширмы. Этот свист был настолько громким и восхищенным, что Архимед, сидевший у нее на плече и до этого дремавший, встрепенулся и недовольно угукнул.

— Ну все, Тайл, — заявила Мира, обходя меня по кругу с видом генерала, осматривающего поле боя. — Сегодня ты разобьешь пару десятков сердец. Минимум. Это я тебе как подруга говорю. Считай, что это медицинский прогноз. И одно из них — самое, замечу, крепкое и боевое — будет принадлежать очень конкретному боевому магу. С очень конкретной фамилией. И с очень конкретными намерениями.

— Я не собираюсь ничего разбивать, — ответила я, но голос мой прозвучал не очень уверенно. — Просто хочу хорошо провести время. Потанцевать. Послушать музыку. Это же просто бал.

— Ага, конечно. — Мира подмигнула мне с видом заговорщицы, и Архимед, ее фамильяр — маленький совенок с глазами цвета янтаря — угукнул с таким скептическим выражением, будто тоже мне не верил. — «Просто бал». Ты хоть сама себя слышишь? Ты идешь на бал с наследником рода ap'Шайнов, который смотрит на тебя так, будто ты — единственный источник магии во вселенной. Это не «просто бал». Это заявление. Это декларация. Это, если хочешь, политический акт.

Я закатила глаза, но внутри у меня все затрепетало. Потому что она была права. И я знала это.

Лайам ждал меня у входа в Большой зал. Он стоял, прислонившись плечом к колонне, и в тот момент, когда я увидела его, весь мир вокруг словно отодвинулся куда-то на периферию, потерял четкость, стал неважным. На нем был парадный мундир боевого факультета — черный, строгий, с серебряными эполетами и рядом значков, обозначавших его достижения в боевой магии.

Высокий воротник подчеркивал линию челюсти, манжеты были безукоризненно белыми, а волосы — обычно небрежно растрепанные — были уложены с той сдержанной элегантностью, которая дается только очень дорогим парикмахерам или очень хорошему вкусу. Он был красив. Нет, не так. Он был ослепителен. И когда он увидел меня, он замер. Абсолютно. Полностью. Так, как замирает человек, которого ударило молнией.

Его рука, которой он до этого рассеянно поправлял манжет, опустилась. Глаза — те самые глаза, цвета грозового неба, которые я знала так хорошо, — расширились, и на мгновение — всего на одно короткое, бесконечно драгоценное мгновение — в них промелькнуло что-то, похожее на благоговение. Настоящее, глубокое, почтительное благоговение, какое бывает у людей, столкнувшихся с чем-то неожиданно прекрасным.

А потом он улыбнулся — той самой улыбкой, медленной, чуть асимметричной, теплой, которая всегда, всегда была предназначена только мне. С самого первого дня. С самого первого взгляда. Улыбкой, от которой у меня внутри разливалось тепло и хотелось улыбаться в ответ.

— Ты прекрасна, — сказал он. Просто. Без пафоса, без цветистых комплиментов, без дежурных фраз. Просто два слова, произнесенные тихим, чуть хрипловатым голосом. Но то, как он их сказал — с этой паузой перед «прекрасна», с этим взглядом, который скользнул по моему лицу, по платью, по волосам и снова вернулся к глазам, — стоило всех комплиментов мира.

— Ты тоже ничего, — ответила я, и улыбка, которую я пыталась сдержать, все равно прорвалась наружу. Это была наша игра — он говорил что-то серьезное, искреннее, а я отвечала с наигранной небрежностью, и мы оба знали, что за этой небрежностью скрывается то же самое, что и за его серьезностью.

Он рассмеялся — коротко, тепло, — взял меня за руку, переплел свои пальцы с моими и повел в зал. Его ладонь была горячей и чуть шершавой — боевые маги всегда держат оружие, и это навсегда остается на коже, — и это прикосновение было таким знакомым, таким правильным, что я на секунду прикрыла глаза, позволяя себе просто почувствовать его рядом.

Вечер был волшебным.