Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

каждой клеточкой своего онемевшего, ледяного тела. Те слова, что я услышала, стоя в тени колоннады, когда всего на минуту отошла поправить прическу и случайно, совершенно случайно наткнулась на их разговор — эти слова были сказаны его голосом. Голосом, который я узнала бы из тысячи. Голосом, который шептал мне на ухо самые нежные, самые сокровенные признания.

«Ты — гений, ap'Шайн. Заключить пари на собственную сестру лучшего друга. Довести девчонку до такого состояния, чтобы она готова была за тобой в огонь и в воду, — это талант. Нет, правда. Я думал, ты не справишься. Думал, она слишком… хм… неприступная. А ты уломал даже такую.»

Это говорил не кто-то посторонний. Я не была близко знакома с тем парнем, но точно знала: они почти как братья. И теперь он стоял там, в алькове, с бокалом шампанского, и смеялся. Смеялся над моими чувствами, как над удачной шуткой.

И Лайам… Лайам не оборвал его. Не сказал: «Ты что, с ума сошел? Это не пари. Я люблю ее». Не ударил его, не оскорбился, не бросился защищать меня, даже не зная, что я слышу. Нет. Он просто стоял и молчат в ответ. Уж лучше бы он просто подтвердил данную информацию. быть может тогда бы не было так больно.

Я стояла там, вжавшись в холодный мрамор колонны, и чувствовала, как мир рушится. Буквально. Физически. Мне показалось, что даже колонна за моей спиной пошатнулась, хотя, конечно, это пошатнулась я сама. Ноги стали ватными, чужими, непослушными. В глазах потемнело. В ушах зазвенело так, будто кто-то ударил в огромный колокол прямо над моей головой. Я не помню, как сделала первый шаг. Не помню, как прошла через бальный зал, полный смеющихся, танцующих, ничего не подозревающих людей. Не помню, как миновала парадную лестницу и вышла в сад. Помню только, что в какой-то момент я уже бежала. Слепо. Отчаянно. Как будто за мной гнались все демоны преисподней.

Дорога, по которой мы еще час назад ехали вместе — вместе, боже мой, вместе! — теперь казалась бесконечной черной лентой, уходящей в никуда. Та же самая дорога, на которой он держал меня за руку, переплетая свои пальцы с моими, и говорил, глядя мне в глаза тем самым взглядом, от которого у меня каждый раз подгибались колени:

— Эйра, этот вечер — лучший в моей жизни. Знаешь, почему? Потому что ты здесь. Со мной. В этом платье, в этом свете, в этом мире. И мне кажется, что все звезды сегодня зажглись только для того, чтобы я мог видеть, как они отражаются в твоих глазах.

Лучший в его жизни. В его. Жизни. Лучший вечер в его жизни. И что же сделало его лучшим? То, что он был на шаг ближе к победе? То, что я окончательно растаяла, окончательно поверила, окончательно отдала ему свое сердце на блюдечке с золотой каемочкой? То, что его план сработал идеально, и теперь он сможет потребовать у моего брата исполнения желания? Какого желания, интересно? Чего он хотел? Денег? Влияния? Или, может быть, просто развлечения? Способа доказать себе и своему дружку, что нет такой девушки, которую нельзя охмурить? Нет такой крепости, которую нельзя взять?

Я бежала, и мои мысли неслись вскачь, как обезумевшие лошади. Воспоминания накатывали одно за другим, каждое — как новый удар хлыста по обнаженной коже. Вот он стоит у дверей моей комнаты в общежитии, с дурацким бумажным пакетом, из которого так упоительно пахнет свежей выпечкой, и говорит:

— Я подумал, что после вчерашнего тебе нужно что-то особенное. Круассаны из той пекарни, которую ты любишь, и имбирный чай. Сам заваривал. По секретному рецепту моей бабушки. Он, говорят, лечит любую хандру.

И я, дура, верила. Смотрела на него — взлохмаченного, сонного, в расстегнутой рубашке, с этими серыми глазами, полными такого участия, такой заботы, — и верила. Брала круассаны, обжигалась горячим чаем, смеялась, когда он рассказывал, как полчаса уговаривал пекаря продать ему самую свежую партию. А теперь я знаю: не было там никакого секретного рецепта. Не было никакой заботы. Был расчет. Был план. Была очередная галочка в его списке: «Принести завтрак — пункт три. Девушка должна поверить, что ты готов ради нее на маленькие подвиги».

А та ночь на чердаке? Та самая ночь, когда мы искали Багиру? Я ведь тогда подумала: вот он, настоящий Лайам. Не напыщенный аристократ с боевого факультета, не холодный красавчик, на которого вешаются все девчонки, а настоящий, живой, уязвимый человек, который готов лазить по пыльным чердакам, лишь бы найти какую-то фамильяру своей… своей подруги? Своей девушки? Кем я ему была? Я помню, как он стоял на шаткой лестнице, с фонарем в одной руке и с куском вяленого мяса в другой, и звал:

— Багира! Кис-кис-кис! Эй, ты, маленькая черная вредина! Твоя вторая хозяйка тут с ума сходит! Выходи, я тебе самого лучшего мяса принес, с боевого факультета стащил специально для тебя!

И Багира вышла. Она, которая никогда не доверяла чужакам, которая шипела на всех, кто приближался ко мне, — она вышла к нему. Потерлась о его ноги, мурлыча, как маленький трактор. А он посмотрел на меня с таким триумфом, с такой радостью, что я тогда чуть не расплакалась от умиления. Я подумала: «Если даже Багира ему поверила, значит, он точно настоящий. Она чувствует людей». Какая ирония. Какая горькая, отвратительная ирония. Моя фамильяра, магическое существо, созданное чувствовать ложь и опасность, — и она купилась. Как и я. Как и все мы.

Город встретил меня тишиной — той самой глубокой, звенящей тишиной, какая бывает только глубокой ночью, когда даже самые заядлые гуляки уже разбрелись по домам, а самые ранние пташки еще не проснулись. Улицы были пустынны и темны, лишь кое-где дрожали желтоватые пятна света от редких магических фонарей. Они были старые, эти фонари — артефакты еще довоенной эпохи, которые работали с перебоями и иногда гасли посреди ночи без всякой причины. Сегодня они горели, но их свет был каким-то неживым, мертвенным, будто сама магия скорбела вместе со мной. Где-то далеко-далеко, на окраине, залаяла собака — протяжно, тоскливо, и этот звук эхом разнесся по пустым переулкам, заставив меня вздрогнуть и ускорить шаг.

Я шла, сама не зная куда. В Академию? В общежитие? Да, наверное. Больше идти было некуда. Домой? У меня не было дома. Был когда-то — до того, как родители погибли во время той ужасной эпидемии, и мы с Райаном остались вдвоем. Райан. Мой