Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

которая может вылечить что угодно — любую рану, любую болезнь, любое проклятие, — кроме собственного сердца, потому что оно слишком большое, слишком доброе, слишком доверчивое для этого жестокого мира. Ты знаешь, сколько жизней ты спасла за последний год? Знаешь, сколько людей тебе обязаны? Ты — свет, Эйра. Ты — настоящий, живой свет. И этот напыщенный павлин с боевого факультета, этот наследничек древнего рода, это ходячее недоразумение тебя не достоин. Слышишь? Не. Достоин. Он не достоин даже стоять рядом с тобой. Не достоин дышать с тобой одним воздухом. Ты заслуживаешь человека, который будет любить тебя по-настоящему — не ради спора, не ради желания, не ради победы, не ради того, чтобы что-то кому-то доказать. А просто потому, что ты — это ты. Потому что, когда ты входишь в комнату, в ней становится светлее. Поняла?

Я смотрела на нее во все глаза, и слезы снова текли по щекам, но это были уже другие слезы. Не горькие, не отчаянные, не такие, от которых хочется умереть. Это были слезы благодарности. Благодарности за то, что она была рядом. За то, что она всегда, всегда говорила мне правду, даже когда это было больно. За то, что она была моей лучшей подругой, моей сестрой не по крови, но по духу. За то, что она видела во мне то, чего я сама в себе не видела.

— Спасибо, — прошептала я, шмыгая носом. — Спасибо тебе, Мира. Я… я не знаю, что бы я без тебя делала.

— Умирала бы от скуки, — фыркнула она, и в ее глазах на мгновение мелькнула прежняя искорка веселья. — А теперь — слушай сюда. Мы справимся с этим. Вместе. Как всегда. Как справлялись со всем. Помнишь первый курс, когда мы обе чуть не вылетели из-за профессора Грейвза и его дурацких экзаменов? Помнишь, как мы сидели ночами, зубрили анатомию и пили тот мерзкий энергетический отвар, от которого потом чесались руки? Мы справились тогда — справимся и сейчас. Завтра будет новый день. И мы начнем его с того, что ты забудешь этого… этого человека. И будешь жить дальше. Назло ему. Назло твоему брату. Назло всем, кто думает, что сердце — это игрушка. Договорились?

Я кивнула, но ничего не ответила. Потому что слова застревали в горле. Потому что я не была уверена, что смогу его забыть. Забыть его глаза. Его голос. Его прикосновения. Его смех. То, как он морщил нос, когда читал что-то смешное. То, как он откидывал голову назад, когда смеялся по-настоящему. То, как он смотрел на меня — или мне только казалось, что смотрел, — с нежностью и трепетом. Как можно забыть человека, который стал частью тебя? Который врос в твое сердце, как корни дерева врастают в землю? Если его вырвать — останется рана. Огромная, кровоточащая, незаживающая. Я знала, что эта рана будет болеть долго. Может быть, всегда. Но я ничего не сказала. Просто кивнула и прижалась щекой к плечу Миры, вдыхая родной, уютный запах ее ночной рубашки — лаванда и мята, травы, которые мы вместе собирали прошлым летом.

Прошло, наверное, около часа. А может, и больше. Багира перебралась с Мириной кровати на мою, свернулась клубком в изгибе моих коленей и замурлыкала — громко, вибрирующе, целебно. Архимед пошевелился на своей жердочке, ухнул что-то неразборчивое и снова затих. Свеча на тумбочке догорела почти до конца, и по комнате плыл горьковатый запах расплавленного воска. Мира сидела рядом, не отпуская моей руки, и молчала — просто была рядом, и это было дороже любых слов. Я почти начала задремывать, проваливаться в туманное, зыбкое полузабытье, когда в дверь постучали.

Стук был тихий. Неуверенный. Какой-то виноватый. Три коротких удара, потом пауза — и еще один. Я замерла. Сердце, которое только-только начало успокаиваться, снова сорвалось в бешеный галоп. Я знала этот стук. Узнала бы его из тысячи. Мира подняла голову, и ее глаза снова сузились в щелочки.

— Кто там? — спросила она резко, и в голосе зазвенел металл. — Если это ты, ap'Шайн, то…

— Эйра, — раздался голос из-за двери. Его голос. Голос, который я так любила и так ненавидела сейчас. Он звучал глухо, надтреснуто, совершенно не так, как всегда. В нем не было ни капли прежней уверенности, ни капли лоска. Только боль. Только отчаяние. — Эйра, пожалуйста, открой. Я знаю, что ты не спишь. Я знаю, что ты слышишь. Пожалуйста. Дай мне минуту. Всего одну минуту. Я все объясню. Я… я не могу так. Дай мне шанс.

Внутри у меня все сжалось в тугой, болезненный комок. Все чувства, которые, казалось, уже выгорели дотла, вспыхнули с новой силой — гнев, боль, тоска, и, мать его, любовь. Да, я все еще любила его. Ненавидела и любила одновременно, и от этого раздирающего противоречия хотелось кричать. Я хотела встать. Хотела открыть. Хотела услышать, что он скажет. Хотела, чтобы он обнял меня, и сказал, что все это неправда, что я ослышалась, что это какое-то чудовищное недоразумение, что он любит меня, любит по-настоящему, и пари тут ни при чем. Я уже начала приподниматься на локтях, уже открыла рот, чтобы сказать…

Но Мира опередила меня. Она вскочила с кровати быстрее молнии, в три шага пересекла комнату и прижалась спиной к двери, будто защищая крепостные ворота. Уперлась руками в косяк, расставила ноги, и вся ее поза говорила: «Ты не пройдешь. Только через мой труп».

— Убирайся, ap'Шайн! — рявкнула она так громко, что Архимед испуганно встрепенулся на жердочке, а Багира подняла голову и зашипела на дверь. — Ей не о чем с тобой разговаривать! Ни сейчас, ни через минуту, ни через год! Ты слышишь меня? Убирайся!

— Мира, — голос Лайама дрогнул. Я никогда — никогда! — не слышала, чтобы его голос дрожал. Он всегда был таким уверенным, таким насмешливым, таким непробиваемым. А сейчас в нем слышались нотки, которых я не могла распознать. Мольба? — Мира, пожалуйста. Я знаю, что ты меня ненавидишь. И ты имеешь на это полное право. Но дай мне хотя бы минуту с ней. Я все объясню. Я расскажу, как все было на самом деле. Это не то, что она подумала.

— Не то, что она подумала⁈ — Мира почти взвизгнула, и я вздрогнула — такой ярости я у нее еще не видела. — Ты заключил пари на чувства моей подруги. На ее сердце. Ты использовал ее. Ты играл с ней, как кошка с мышкой. Ты разбил ей жизнь, ap'Шайн! Ты уничтожил ее веру