Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Он развернулся. Движение вышло механическим, ломким, как у сломанной куклы. Каблуки сапог — дорогих, начищенных до зеркального блеска, которыми он так гордился, — противно заскрипели по паркету, высекая звук, похожий на предсмертный писк мыши.

Он пошел прочь.

Коридор оживал, стоило ему ступить в полумрак. Двери по бокам приоткрывались бесшумно, словно лепестки хищных цветов, охотившихся на падаль. Оттуда выглядывали лица. Размытые пятна любопытства. Он чувствовал их взгляды кожей — липкие, оценивающие, голодные до скандала. Шепотки ползли за ним по пятам, извиваясь, как гадюки. «Видел? Сын лорда… Выгнали… Из женского крыла!.. Целительница… Говорят, он…»

Ему было плевать.

Раньше, в той, прошлой жизни, что закончилась четверть часа назад, его волновала репутация. Фамильная честь. Что скажут предки, глядя на него с парадных портретов в родовом замке. Сейчас все это превратилось в труху. В пыль под подошвами. Единственной реальностью, пульсирующей в висках набатом, была Она. И осознание того, что он только что, собственными руками, перечеркнул все.

Но прежде чем дать тьме поглотить себя, прежде чем пойти в башню и разнести там что-нибудь к чертям собачьим, он должен был сделать еще кое-что. Вендетта — это не право, это обязанность. Он найдет того, кто дернул за ниточки, из-за кого этот карточный домик рухнул Эйре на голову.

Общая гостиная боевого факультета встретила его запахом кожи, старого дерева и табачного дыма, въевшегося в гобелены за сотни лет. В камине догорали угли, окрашивая помещение в багровые, адские тона.

Его, когда-то друг, сидел на массивном диване, обитом потертым гобеленом, изображавшим битву при Черной Пустоши. Он сидел вальяжно, закинув ноги в грязных ботинках на журнальный столик красного дерева, и лениво перелистывал страницы «Вестника боевых искусств». На его губах играла та самая ухмылочка — расслабленная, сытая, которую Лайам годами принимал за дружескую иронию, а теперь, глядя на нее сквозь призму случившегося, видел лишь гнилые зубы шакала, забравшегося в чужой дом.

— О, Шайн! — он поднял руку в фамильярно-небрежном приветствии, даже не потрудившись убрать ноги со стола. — Ну как прошел бал? Удалось хлебнуть эликсирчика из уст нашей неприступной целительницы? Или ты уже получил свой выигрыш и теперь проставляешься?

Он не договорил. Потому что Лайам пересек комнату в три шага.

Это не была магия. Это была голая, животная физика. Пространство смазалось. Воздух взвыл, расступаясь перед его яростью. Лайам схватил друга за грудки — пальцы с хрустом сжали дорогую ткань мантии, вырывая серебряные нити вышивки. Он рванул его вверх. И парень, весивший килограммов девяносто, взлетел, как тряпичная кукла. Журнал отлетел в сторону, страницы захлопали, словно крылья подбитой птицы. Столик с оглушительным грохотом перевернулся, стеклянная пепельница разлетелась на тысячу осколков, зазвенев похоронным звоном.

Боевой маг оказался прижат к каменной стене. Его ноги болтались в воздухе, не доставая до пола добрых десяти сантиметров.

В его глазах — светло-карих, водянистых — мелькнул страх. Настоящий, глубинный, животный. Ужас загнанного в угол зверя, который вдруг осознал, что добыча сменила роль и теперь перед ним тот самый хищник, которого он так глупо дразнил. Правильно. Лайам ap'Шайн в ярости был страшен. Он сам это знал. Он чувствовал, как магия хаоса — та, что была у него в крови с рождения — начинает вибрировать под кожей, готовая вырваться наружу черным пламенем. Стены завибрировали в резонанс. Стекло в окнах жалобно зазвенело.

— Ты знал, — прорычал Лайам. Голос его шел откуда-то из глубины диафрагмы, низкий, рокочущий, как звук надвигающегося обвала. Каждое слово было тяжелым, будто булыжник. — Ты, мразь, знал, что она нас слышит.

— Я… я не… — его еще и товарищ по команде захрипел, пытаясь ослабить хватку, дергая кадыком над жестким воротником. Пальцы его беспомощно царапали запястья Лайама.

— Не ври мне! — Лайам встряхнул его с такой силой, что голова Кевина глухо стукнулась о камень. — Ты специально! Ты бил по больному! Ты вывернул все так, чтобы выставить меня ублюдком, который играет на чувствах! Ты хотел, чтобы она услышала каждое грязное слово! Зачем⁈

Внутри бывшего друга что-то сломалось. Не кость — дух. Страх сменился безумной, истерической злобой. Лицо его, обычно приятное и располагающее, исказилось гримасой, обнажившей суть: зависть, разъедавшую его годами, как кислота.

— Затем, что ты меня достал! — выкрикнул он, брызгая слюной. — Достал, понял, идеальный ты выродок⁈ Лайам ap'Шайн — лучше всех! Лучший боевой маг курса, гений, наследник, сын лорда! У тебя все есть с рождения — сила, деньги, внешность! Тебе все достается легко, стоит только пальцем пошевелить! Любая девка в Академии твоя! Победы? Да ты дышишь на полигоне — и тебе засчитывают баллы! Преподаватели смотрят на тебя, как на божество! А тут еще и эта… эта целительница! Ты смотрел на нее так… так, будто она единорог, насравший радугой! Будто кроме нее в мире никого нет! А ты подумал о других⁈ О тех, кому не все достается по праву рождения⁈

Лайам слушал. Его хватка не ослабла, но взгляд, горящий пламенем, на мгновение стал холодным, аналитическим. Он пропускал этот поток грязной зависти через себя и вдруг понял. Вся эта тирада — лишь дымовая завеса. Он вспомнил, как Кевин вечно ошивался рядом с трибунами, когда тренировались группы поддержки. Вспомнил его плотоядные взгляды, которые он бросал на одну конкретную фигуру.

— Ты о Лейле, — сказал Лайам. Это не был вопрос. Это была констатация факта, спокойная и оттого еще более уничтожающая.

— Да! — Кевин почти плевался словами. Глаза его налились кровью. — О Лейле! Она совершенство! Она богиня! А она, идиотка, сохнет по тебе уже два года! Два гребаных года, Шайн! Она вышила твои инициалы на своей ленте! Она плачет в подушку из-за тебя! А ты даже не смотришь в ее сторону! Променял ТАКУЮ девушку на эту… эту…

Воздух в комнате загустел. Лайам перестал дышать. Мышцы на его скулах вздулись желваками.

— Договаривай, — процедил он ледяным тоном, в котором звенел смертный приговор. Каждое слово падало в тишину, как капли расплавленного олова. — На эту — кого?

Кевин дернулся, захлебнувшись воздухом. До его затуманенного ревностью и ненавистью мозга наконец дошло, что он только что пересек черту. Ту самую, за которой прощения не будет. Он увидел свое отражение в расширенных зрачках Лайама — жалкое, бледное, перепуганное. Он сжался, пытаясь вжаться спиной в стену, слиться с камнем.

— Если она тебе так нравится, — сказал Лайам, и голос его обрел ту самую спокойную, светскую интонацию,