Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

— Я не допущу этого, — прорычал он. Голос его, усиленный магией, вибрировал в стенах башни. — Я скорее умру, чем позволю этому надутому павлину надеть кольцо на ее палец. Скорее сгорю в собственном пламени, чем отдам ее этому… коллекционеру фарфора.

— Вот это другой разговор! — Райан одобрительно хлопнул в ладоши, и на его лице впервые за вечер появилось некое подобие боевого задора. — Значит так, слушай сюда. У тебя есть семь дней. Семь гребаных дней, Лайам. За это время ты должен не просто извиниться. Ты должен устроить такое светопреставление, чтобы она поверила. Ты должен вернуть ее. А я за это время придумаю план, как расстроить эту помолвку на корню. Нам нужно найти компромат на Корнелиуса. Что-то, что заставит наших матерей отшатнуться от него, как от прокаженного.

— Справимся? — спросил Лайам.

Он посмотрел на друга. Райан стоял в пятне лунного света, высокий, собранный, с этой вечной ироничной полуулыбкой, но в глазах его горела та же ярость, что и у Лайама. Ярость за сестру. За ее свободу. За ее право выбирать.

— Справимся, — кивнул Лайам. Медленно, но с несокрушимой уверенностью. Он поднял руку. — Я верну ее. Чего бы мне это ни стоило.

Райан шагнул к нему. Их ладони встретились в крепком рукопожатии. Не просто хлопок по рукам — это был ритуал. Клятва на крови магов. Два боевых мага, два старых друга, между которыми больше не было ни грамма лжи или утайки. Брат и… почти брат.

За окном занимался серый, холодный рассвет. Небо на востоке наливалось тусклым свинцом. Ветер разогнал облака, и первые лучи солнца, бледные и безжизненные, прорезали тьму. Это был первый день из тех семи, что решат всё. День, когда война за сердце Эйры Монтгомери была объявлена официально.

И горе тому, кто встанет у них на пути.

Глава 49

Мир вокруг меня потерял цвет. Не в один момент, нет. Краски уходили постепенно, с каждым ударом сердца, отсчитывающим новую секунду предательства. Словно кто-то невидимый медленно поворачивал тумблер насыщенности реальности, сводя всё к примитивной палитре боли: серый пепел лжи, черный провал пустоты и багровый пульс гнева, спрятанного так глубоко, что даже я сама едва его ощущала. Единственным, что еще вибрировало в этом обесцвеченном пространстве, единственным, что имело хоть какой-то вес и плотность, была учеба.

Только она не предавала.

Это знание я вбивала в себя, как гвозди в крышку гроба наших отношений. Каждое утро, когда студеное, еще не проснувшееся солнце только намекало о своем существовании где-то за горизонтом, я уже выскальзывала из постели. Движения были механическими, лишенными плавности живого существа. Умыться ледяной водой, чтобы смыть с ресниц соль ночных слез. Натянуть форменный жакет, который теперь висел на плечах как-то слишком свободно, потому что еда потеряла вкус и всякий смысл. И — в библиотеку. В мой бункер. В мой склеп знаний.

Я зарывалась в фолианты с исступлением утопающей, хватающейся за последнюю соломинку. Только моей соломинкой были толстенные тома по регенерации тканей и схемы энергетических меридианов. Подушечки пальцев шершавились о старую бумагу, в воздухе висел запах вековой пыли, пергамента и переплетного клея — запах вечности, в которой нет места человеческой подлости. Я писала конспекты до тех пор, пока запястье не сводило судорогой, а чернила не начинали расплываться перед глазами. Анатомия не врала. Энергетические потоки не заключали пари за моей спиной. Учебники не смотрели на меня серыми, как грозовое небо, глазами, полными фальшивого, ласкового тепла, в котором я так отчаянно хотела согреться.

Мира, моя соседка, мой маленький персональный ангел-хранитель, сражалась за меня с самоотверженностью, достойной лучших лекарей. Она была моей единственной живой ниточкой, связывающей с миром. Каждый день, когда колокол звонил к обеду, а я, скрючившись над столом в темном углу библиотеки, даже не замечала этого, раздавались ее легкие, крадущиеся шаги. А потом перед моим носом материализовывалась тарелка. Горячее рагу, истекающее ароматным паром, или ломоть свежего хлеба с хрустящей корочкой, на который заботливая рука Миры положила ломтик сыра.

— Ешь, — говорила она не терпящим возражений тоном, хотя ее глаза, большие и испуганные, выдавали страх за меня. — Ты уже на призрака похожа. Еще немного, и начнешь проходить сквозь стены. А это, знаешь ли, нарушение техники безопасности в общежитии.

Я пыталась улыбнуться ее шутке, но лицевые мышцы, кажется, разучились выполнять эту команду. Получался лишь бледный, измученный оскал. Я послушно подносила ложку ко рту, жевала, глотала, не чувствуя вкуса. Еда была просто топливом. Топливом для того, чтобы продолжать зубрить.

Ночами, когда тьма сгущалась до предела, а защитные барьеры рассудка истончались, приходило самое страшное — воспоминания. Не о самом предательстве, нет. О том, что было до. О поцелуях в библиотеке, пахнущих дождем и запретной магией. О тихом смехе над глупой шуткой. О том, как его большая, теплая ладонь накрывала мою, и мир в тот момент казался цельным, правильным, живым. И тогда я начинала плакать. Беззвучно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Миру. Но она всегда просыпалась. Чувствовала. Ее тонкая рука ложилась на мои волосы, раз за разом проводя по ним, распутывая невидимые узлы боли. Ее шепот, монотонный и убаюкивающий, звучал как мантра: «Всё пройдёт, Эйра. Всё проходит. Пройдёт и это. Ты станешь только сильнее. Ты справишься». И я верила ей. В этот момент, в темноте, под защитой ее сострадания, я почти верила. Но приходило утро, и вместе с ним — тяжесть реальности, и вера рассыпалась в прах.

Потому что были двое, кто не давал мне забыть ни на секунду. Двое, кто превратили мою жизнь в осаду. Они преследовали меня с упорством хищников, взявших след, и это внимание, которого я когда-то так жаждала, теперь жгло меня, как клеймо.

Первым на охоту вышел Райан. Мой брат. Моя кровь. Человек, с которым я делила детство, секреты и шрамы нашей безумной семейки. Человек, который продал меня за желание.

Вторник начался с предчувствия беды. Я вышла из дверей общежития, вдыхая холодный, колючий воздух ранней осени, пахнущий прелой листвой и приближающейся зимой. И сразу увидела его. Он стоял у самого крыльца, как сломанная марионетка, которую забыли убрать со сцены. Руки он засунул в карманы форменных брюк, но я видела, как ткань на бедрах ходит ходуном — он нервно сжимал и разжимал кулаки. Под глазами, такими же карими, как у меня, залегли глубокие, почти фиолетовые тени.