Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Я шла, и спина моя была прямая, как эшафот. Я чувствовала их взгляды — пронзительные, умоляющие, полные слёз, которые не имели права пролиться. Но я не обернулась. Я вошла в столовую, в гул чужих равнодушных голосов, и закрыла за собой дверь в прошлое.

Внутри меня было пусто. Эта пустота была почти желанной. Это был не хаос боли, не ураган истерики, а тихое, безмолвное ничто, похожее на беззвездный космос. Оно успокаивало. Я сделала свой выбор. Я пойду на этот чертов вечер. Я надену лучшее платье. Я буду улыбаться так, как учила мать — холодно, фарфорово, идеально. Я приму кольцо Корнелиуса Монтгомери и позволю надеть его на свой палец, как ошейник. И никто — ни мой плачущий брат, ни мой умоляющий бывший возлюбленный, ни весь мир — не остановит меня.

Потому что, в конце концов, какая теперь разница? Разбитое сердце не бьется. Оно просто тихо гниет в груди. А вещи не чувствуют боли. Вещи не страдают. Вещи просто существуют от одного использования до другого. И я стану вещью. Самой прекрасной, самой дорогой, самой совершенной, идеально бездушной вещью. Как того всегда хотела моя мать. Как того требовало общество. Как того хотели все… кроме одного-единственного человека, который своими руками превратил мои чувства в пепел, а затем пытался воскресить их своим дыханием.

Я села за свой обычный стол, спиной ко всему миру. Развернула учебник по высшей энергетической хирургии. Страницы пахли старой бумагой и знанием. Буквы плыли и двоились перед глазами, превращаясь в нечитаемую вязь. Но я заставляла себя читать. Это была единственная реальность, в которой я еще могла существовать. Единственная опора в той бездне, в которую я сама себя толкала.

Суббота. Званый вечер у Монтгомери. Помолвка. Я буду готова. Я стану их шедевром. Их великолепным, холодным трупом в атласном платье.

Глава 50

Суббота наступила не так, как наступают обычные дни — с ленивым рассветом, с солнечными зайчиками на подушке, с ароматом свежесваренного кофе и обещанием покоя. Нет, эта суббота ворвалась в мою жизнь, как неумолимый, зачитанный с ледяным безразличием приговор. Она вползла в окна серым, безжалостно-стальным светом, она зазвенела в воздухе натянутой до предела струной, она задышала в затылок холодом неизбежности, от которого не спрятаться, не убежать, не скрыться даже в самой глубокой, самой тёмной норе отчаяния. Эта суббота пришла за мной, и я знала — пощады не будет.

Я стояла перед высоким, в полный рост, зеркалом в нашей с Мирой комнате, и отражение, глядящее на меня из зазеркальной глубины, казалось чужим. Будто не я, а какая-то другая, незнакомая девушка застыла там — в облаке нежно-розового шёлка, с высокой, искусно уложенной причёской, с жемчужным ожерельем, обхватившим шею, словно изящный, но безжалостный ошейник. Это платье… О, это проклятое, прекрасное платье. Та самая нежно-розовая мечта, которую мать прислала специально для этого вечера — для вечера, который должен был стать моим триумфом, а обернулся моим поражением. То самое платье, в котором я была на ужине у Монтгомери, когда вечер ещё дышал иллюзией волшебства, а сад шептал о возможности чуда. То самое, в котором Лайам ap'Шайн, сумасшедший, невыносимый, невозможный Лайам, поцеловал меня под старым дубом — поцеловал так, что земля ушла из-под ног, а звёзды, кажется, попадали с небес прямо в траву, рассыпавшись вокруг нас сверкающим крошевом.

Тогда, в тот вечер, это платье ощущалось как символ. Символ надежды. Символ возможности — той самой, от которой захватывает дух и сердце колотится где-то у самого горла. Оно казалось мне обещанием, что всё ещё может измениться, что мир не всегда будет жесток, что судьба умеет улыбаться, а не только скалиться в хищном оскале. Теперь же, глядя на шёлковые складки, мягко струящиеся вокруг моих ног, я чувствовала совсем иное. Теперь это платье стало символом капитуляции. Белым флагом, который я собственноручно поднимала над своей жизнью. Саваном, в который заворачивала свои мечты, свои желания, своё право выбирать.

Волосы, поднятые вверх, уложенные в замысловатую причёску, которую горничная сооружала почти час, безжалостно переплетая пряди и закалывая их шпильками, казались короной, возложенной на голову жертвы перед ритуалом. Каждая шпилька, вонзённая в кожу головы, отзывалась тупой, ноющей болью — маленькое напоминание о том, что красота требует жертв. А жемчужное ожерелье, фамильная драгоценность Тайлов, переданная мне матерью сегодня утром, холодило ключицы, будто призрачное прикосновение ледяных пальцев. Мать вложила его в мои ладони вместе с короткой, торопливо нацарапанной запиской: «Надень. Это важно. Сегодня всё решится».

И я знала — решится. Знала наверняка, с той самой кристально-ясной, беспощадной определённостью, с какой знаешь, что за ночью придёт рассвет, а за зимой — весна. Знала, к чему иду, на что соглашаюсь, какой ценой покупаю спокойствие семьи. И шла на это добровольно, с высоко поднятой головой и мёртвым, остановившимся сердцем. Потому что так надо. Потому что у таких, как я, нет права на бунт. У наследниц старых родов, у дочерей, на чьи плечи возложена ответственность за будущее фамилии, нет права слушать своё сердце. Есть только долг. Холодный, тяжёлый, как могильная плита, долг.

— Ты правда собираешься это сделать? — голос Миры разрезал тишину комнаты, как нож разрезает натянутый шёлк. Она сидела на краю кровати, прижимая к груди Архимеда так, словно он был единственным якорем в этом мире, сошедшем с ума. Пальцы подруги машинально гладили пёрышки филина, а её глаза — огромные, тёмные, полные какого-то первобытного, почти звериного непонимания — смотрели на меня с тем выражением, с каким смотрят на приговорённого к казни. Архимед, её верный, мудрый, всё понимающий филин, угукнул — низко, гортанно, тоскливо, будто тоже ждал ответа. Будто тоже имел право голоса в этом безумии. — Выйти замуж за этого… этого напыщенного болвана с моноклем? За Корнелиуса? Эйра, ты с ума сошла? Ты же его на дух не переносишь! От одного его вида у тебя челюсти сводит, а ты собралась за него замуж? Ты собралась провести с ним ВСЮ ЖИЗНЬ? Просыпаться рядом с ним каждое утро? Терпеть его прикосновения? Рожать ему детей?

Каждое её слово било, как хлыст. Каждое было правдой — обнажённой, кровоточащей, уродливой. Я поправила жемчуг на шее, и пальцы чуть дрогнули, коснувшись холодных, скользких бусин.

— У меня нет выбора, — ответила я, и собственный голос показался мне голосом незнакомки. Ровный, спокойный, почти безжизненный. Голос фарфоровой куклы. Голос сломленной женщины, которая ещё не успела повзрослеть.

— Выбор есть всегда, — Мира подалась