Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

опоздавшего гостя. Это был грохот — оглушительный, сокрушительный, прокатившийся по залу подобно раскату грома в горах. Тяжёлые дубовые створки, украшенные резьбой и позолотой, ударились о стены с такой силой, что задрожали канделябры, зазвенели подвески на люстрах, а ближайшие гости вздрогнули и отшатнулись. Один из официантов, молоденький парнишка с подносом, полным бокалов с шампанским, испуганно охнул и едва не выронил свою ношу — бокалы угрожающе качнулись, зазвенев, и несколько капель золотистой жидкости пролилось на мраморный пол.

В зал вошли четверо.

Они вошли не как гости, опаздывающие к ужину. Они вошли как завоеватели, вступающие в покорённый город. Как сама судьба, решившая лично вмешаться в ход событий.

Впереди — лорд ap'Шайн. Высокий, прямой, как клинок, застывший в приветственном салюте. Его лицо, обычно добродушное и приветливое, сейчас было высечено из камня — ледяное спокойствие, за которым угадывалась с трудом сдерживаемая ярость. Глаза, холодные и острые, как осколки северного льда, методично сканировали зал, отмечая каждую деталь, каждого гостя, каждую фальшивую улыбку. В его осанке, в том, как он держал плечи, в том, как его пальцы сжимали навершие трости, читалась вековая, потомственная властность — та, что не нуждается в крике и угрозах, та, что действует самим фактом своего присутствия.

Рядом с ним, плечом к плечу — леди ap'Шайн. И если её муж был воплощением ледяного спокойствия, то она была воплощением праведного, испепеляющего гнева. Её глаза метали молнии — в буквальном смысле, я видела, как в их глубине вспыхивают крошечные, серебристые разряды магии. Лицо, обычно такое мягкое и улыбчивое, сейчас напоминало лицо древней богини войны, сошедшей с небес, чтобы покарать нечестивцев. Она оглядела зал, и многие гости невольно отступили на шаг, будто почувствовали жар этого праведного огня.

За ними, слева — Лайам. Мой Лайам. Мой невозможный, бесячий, упрямый Лайам. Он был в парадном мундире боевого факультета — тёмно-синее сукно с серебряным шитьём, высокий воротник, подчёркивающий линию челюсти, начищенные до зеркального блеска сапоги. Мундир сидел на нём идеально, как влитой, облегая широкие плечи и узкую талию, и я на мгновение забыла, как дышать. Но не мундир заставил моё сердце пропустить удар. Его лицо. У Лайама было лицо человека, только что пересёкшего поле боя. Решительное. Яростное. Опасное. Скулы обострились, губы сжаты в тонкую, упрямую линию, а в глазах — тех самых глазах, в которые я столько раз смотрела, споря, смеясь, замирая от их близости — горел огонь. Живой, настоящий, неукротимый огонь. Он искал меня взглядом в толпе, и когда наши глаза встретились, я почувствовала, как по телу пробежала дрожь — от макушки до самых пят.

И рядом с ним — Райан, мой брат. Мой глупый, легкомысленный, вечно попадающий в неприятности младший брат, которого я опекала с самого детства. Он улыбался. Боги, он улыбался! Широко, радостно, почти нахально — так, будто всё происходящее было не драмой, не разоблачением, не крушением репутации целого семейства, а каким-то невероятно весёлым приключением. Я заметила, что его волосы слегка растрёпаны, будто он бежал сюда, а глаза сияют азартом заговорщика. И, встретившись со мной взглядом, Райан подмигнул. Подмигнул! Мой брат, стоя в центре зала, полного аристократов, во время кульминации вечера, который должен был решить мою судьбу, подмигнул мне, как сообщник, как союзник, как тот, кто знает то, чего не знаю я. И от этого подмигивания у меня внутри что-то оборвалось и взмыло вверх одновременно.

— Прошу прощения за опоздание, — произнёс лорд ap'Шайн, и его голос разнёсся по залу без всякого магического усиления — просто потому, что в наступившей тишине было слышно, как муха пролетит. Он перекрывал шепотки, перекрывал звон бокалов, перекрывал участившееся дыхание гостей. — Но мы не могли допустить, чтобы это объявление состоялось без нас. Никак не могли. Ибо то, что должно быть сказано, касается всех присутствующих. И в первую очередь — семьи, имевшей дерзость называть себя Монтгомери.

— Что… что это значит? — леди Монтгомери побледнела так стремительно, что это было почти комично. Краска схлынула с её лица, как вода с промокательной бумаги, оставив после себя серую, нездоровую бледность. Её бриллианты, эти огромные, кричащие о своём богатстве камни, закачались в такт её внезапной дрожи, как маятники, отсчитывающие последние секунды её благополучия. — Что всё это значит⁈ Кто вы такие, чтобы врываться в мой дом и…

— Это значит, дорогая моя, — леди ap'Шайн шагнула вперёд, и её голос зазвенел, как клинок, извлекаемый из ножен перед решающим поединком. Зазвенел холодно, беспощадно, остро. — Это значит, что вы не те, за кого себя выдаёте. Вы — пустышка в дорогой обёртке. Вы обманули всех. Каждого человека в этом зале. Каждого, кто пожимал вам руку, кто верил вашим словам, кто восхищался вашим якобы положением. Вы не богаты. Ваше состояние — мираж, фантом, мыльный пузырь. Ваши связи в обществе — фикция, существующая только в вашем воображении и на подделанных бумагах. Единственное, что у вас есть реального — это дальний родственник, брат вашей матушки, который служит мелким клерком в канцелярии королевского казначейства. Он-то, этот скромный, незаметный человечек, и помог вам подделать документы. Бумаги о вашем мифическом состоянии. О ваших несуществующих землях. О ваших вымышленных титулах. Всё это — ложь. Тщательно спланированная, циничная, грязная ложь, на которую вы купили доверие благородных семейств, включая семью Тайл.

Зал ахнул — единым, многоголосым, потрясённым вздохом, прокатившимся от стены к стене подобно волне цунами. Кто-то выронил бокал, и звон разбитого хрусталя вплелся в этот вздох трагическим аккордом. Кто-то прижал ладонь к губам. Кто-то начал судорожно перешёптываться с соседом. Леди Монтгомери отшатнулась, споткнулась о подол собственного платья и едва не упала — её поддержал супруг, лицо которого приобрело оттенок несвежего теста. Корнелиус выпустил мою руку с такой поспешностью, словно обжёгся, и его драгоценный монокль, его фирменный атрибут, его символ мнимой аристократичности, выпал из глазницы и покатился по мраморному полу, жалко подпрыгивая и поблёскивая в свете свечей. Никто не бросился его поднимать.

— Это… это неслыханно! Это клевета! — воскликнула леди Монтгомери, цепляясь за остатки достоинства, как утопающий цепляется за соломинку. Но её голос дрожал, срывался на фальцет, и всем в этом зале — абсолютно всем, от официантов до самых старых, умудрённых опытом аристократов — было видно: она врёт. Врёт отчаянно, безнадёжно, обречённо. — Мы — уважаемая, старинная семья! У нас есть всё! Всё, что полагается нашему статусу! Мы происходим из… из…

— Вы — мошенники, — спокойно, почти буднично перебила леди ap'Шайн, и это спокойствие было страшнее любого крика.