Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

что у меня защипало в глазах. — И я никогда, никогда себе этого не прощу. Никогда себе этого не забуду. Я буду помнить об этом каждый день. Каждый день просить у тебя прощения. И каждый день доказывать, что я больше не тот дурак, что я изменился. Что ты меня изменила.

— Но ты спас меня от свадьбы, — сказала я, и это было признанием. Не вопросом — признанием. Признанием того, что он только что сделал для меня. Того, что он явился сюда, как рыцарь из древних легенд, и вырвал меня из лап дракона.

— Я бы спас тебя от чего угодно, — ответил он, и в его глазах вспыхнула такая яростная, такая обжигающая искренность, что у меня перехватило дыхание. — От кого угодно. Я бы перевернул весь мир, я бы ворвался в королевский дворец, я бы спустился в самые глубокие бездны, если бы это потребовалось. Потому что ты — моя. Даже если ты сама этого ещё не поняла.

Он наклонился, и его губы коснулись моих. Мягко. Нежно. Трепетно. Это был поцелуй, в котором было всё — его раскаяние, такое глубокое, что оно жгло. Его надежда, такая яркая, что она ослепляла. Его любовь — огромная, безусловная, всепоглощающая. Это был поцелуй-обещание. Поцелуй-клятва. И я ответила. На этот раз — без колебаний, без страха, без сомнений. Без той глупой, мешающей гордости, которая так долго держала меня в плену. Я ответила всем своим существом, всей своей израненной, истерзанной, но всё ещё живой душой. Я обвила его шею руками, запустила пальцы в его волосы — они были такими мягкими, такими шелковистыми, какими я их и представляла, — притянула его ближе, теснее, отчаяннее и поцеловала так, будто от этого зависела моя жизнь. Потому что, возможно, так оно и было. Потому что без этого поцелуя, без этого признания, без этого тепла моя жизнь была бы просто существованием.

Где-то позади нас — очень далеко, словно на другой планете, в другом мире, в другой вселенной — раздались аплодисменты. Я услышала, как леди ap'Шайн, с явным удовлетворением в голосе, сказала: «Наконец-то. Боги, наконец-то! Я уж думала, они никогда не разберутся». Как моя мать ахнула — то ли возмущённо, то ли радостно, я не разобрала, да и не важно это было. Как Сесиль, сестра Лайама, рассмеялась своим звонким, как колокольчик, смехом и захлопала в ладоши, пританцовывая на месте. Как Райан присвистнул — громко, залихватски, по-мальчишески, — и крикнул что-то одобрительное, что-то вроде «Давай, сестрёнка!». Но мне было всё равно. Абсолютно, совершенно, тотально всё равно. Весь мир — со своими правилами, сплетнями, условностями и ожиданиями — сузился до него. До Лайама ap'Шайна, который только что сказал, что любит меня. До биения его сердца, которое я чувствовала своей грудью. До вкуса его губ, который был вкусом свободы.

И я знала — с той самой непоколебимой, яростной, ликующей уверенностью, с какой знаешь, что солнце взойдёт на востоке, — знала, что теперь, что бы ни случилось дальше, мы справимся. Вместе. Он и я. Лайам и Эйра. ap'Шайн и Тайл. Две половинки, наконец-то нашедшие друг друга в этом огромном, сумасшедшем мире.

И, честно говоря, мир ещё пожалеет, что мы теперь вместе. Потому что если я способна лечить его раны, а он способен разбивать сердца врагов — то горе тому, кто встанет у нас на пути.

Эпилог

Воздух в библиотеке был густым и неподвижным, как болотная вода, в которую нам только предстояло окунуться. Он был пропитан запахом вековой пыли, сухих чернил, пергаментной кожи переплетов и — едва уловимо, на самой грани восприятия — терпким ароматом мяты и озона. Этот запах, резкий, свежий, как небо перед грозой, перебивал все остальные, заставляя мои ноздри трепетать, а сердце — сбиваться с ровного, размеренного ритма, подобающего будущему целителю. Это был его запах. Запах Лайама. Он стоял напротив, и даже само пространство, казалось, искривлялось под давлением его непоколебимой, невыносимой, сводящей с ума уверенности.

Стол между нами больше не был просто столом. Он превратился в линию фронта, в границу, которую я отчаянно пыталась удержать. На его полированной дубовой поверхности громоздились бастионы из учебников по продвинутой гербологии и анатомии магических существ, баррикады из моих конспектов, исписанных бисерным, убористым почерком, и целые крепостные стены из свитков с расписанием летних практик. Между этими бумажными укреплениями, словно два ультиматума, лежали бланки заявлений. Мой — «Исследование реликтовых трав в условиях аномальной магической активности Мертвых Топей. Руководитель: проф. Вязель». Каждая буква, выведенная с каллиграфической точностью, кричала о моей независимости, о моей компетентности, о моем праве решать. Его — «Боевое сопровождение исследовательской группы целителей, класс опасности „Альфа“. Руководитель: декан Морган». Размашистые, летящие буквы пересекала жирная, фиолетовая клякса — след его нетерпения. Казалось, само заявление рычало, требуя немедленного подчинения.

— Ты поедешь на практику со мной, — произнес он.

Это не было вопросом. Это даже не было утверждением. Это был закон, высеченный на камне. Его голос, низкий, с легкой хрипотцой, прокатился по библиотеке, заставив задребезжать стекла в высоких стрельчатых окнах. Он не давил, нет. Он просто ставил меня перед фактом, существовавшим, по его мнению, от сотворения мира.

— Нет, — выдохнула я. Слово упало в звенящую тишину, как вызов, брошенный в лицо шторму.

— Эйра, — произнес он мое имя так, будто оно было заклинанием. Сложным, древним, которое он разгадывал каждый раз заново, смакуя каждый звук. В этом «Эйра» была и нежность, и предупреждение, и обещание чего-то, отчего у меня предательски сладко заныло под ложечкой.

— Лайам, — парировала я, вложив в его имя всю свою сталь, всю свою решимость, которая сейчас трещала по швам под напором его серых, как грозовые тучи, глаз.

Мы стояли в той самой библиотеке. Судьба, несомненно, обладала изощренным чувством юмора. Именно здесь, в лабиринтах стеллажей, пропахших временем, год назад начались наши дополнительные занятия по целительству. Я, лучшая студентка потока, и он — невыносимый, самоуверенный боевой маг, который не мог отличить настойку кровохлебки от противоожоговой мази, но которому позарез, видите ли, требовался зачет. Здесь я впервые позволила себе заметить, что за маской балагура и задиры скрывается острый ум и верность, граничащая с безрассудством. И теперь это место, свидетель нашего прошлого, грозило стать ареной для битвы, решающей наше общее будущее.

— Ты не можешь поехать одна, — сказал он, и его руки скрестились на широкой груди. Это было не просто движение — это был оборонительный рубеж. Я видела, как напряглись мышцы