Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

под тонкой тканью его черной рубашки, как побелели костяшки пальцев, сжимающих локти. Он не просто злился. Он боялся. Этот страх, упакованный в броню агрессивной заботы, был написан в каждой жесткой линии его тела. — Мертвые Топи — это гиблое место. Ты даже не представляешь. Там не просто болотные твари, от которых можно отмахнуться боевым пульсаром. Там сама земля дышит смертью. Ядовитые испарения, миражи, трясины, которые засасывают не только тело, но и магию. Там реальность тонка, как паутина. Тебе нужен боевой маг.

Он говорил правду. Топи были опасны. Но в его голосе, помимо беспокойства, звенела еще одна, невыносимо раздражающая нота — чувство собственности. Он не просто хотел меня защитить. Он хотел, чтобы я была под его присмотром, в поле его зрения, в пределах досягаемости его рук. Каждую секунду.

— Мне нужен квалифицированный боевой маг, — поправила я, расправляя плечи и позволяя своему голосу зазвучать с ледяным профессионализмом. — Специалист, который понимает суть научной экспедиции. Который будет страховать меня на маршруте, а не… не тот, кто будет отвлекать меня от сбора образцов своими… своими…

Я запнулась. Нужные слова — резкие, обличающие — застряли в горле, потому что в эту самую секунду он перестал быть статуей угрозы. Он слегка склонил голову набок, и в его серых глазах вспыхнули и заплясали те самые черти. Это был опасный, искрящийся весельем огонь, который всегда возникал перед тем, как Лайам ap'Шайн собирался сделать нечто абсолютно недопустимое, нечто, от чего мои колени предательски подкашивались, а все целительские знания испарялись из головы, оставляя лишь звенящую пустоту и жар.

— Своими чем? — Его бровь взлетела вверх, и это движение было наполнено таким порочным, всепонимающим вызовом, что воздух вокруг нас, казалось, наэлектризовался. Он знал. Он прекрасно знал, что именно меня отвлекает, и нагло, самодовольно наслаждался произведенным эффектом.

— Своими руками! — выпалила я, и мой голос сорвался на полуслове, превратив обвинение в полузадушенный возглас. — Которые вечно оказываются не на тех местах!

— Не на тех? — переспросил он, и последняя тень напряжения исчезла с его лица. Теперь на нем играла лишь легкая, кошачья улыбка. Он отмер и сделал шаг ко мне. Всего один, но стол, моя баррикада, моя крепость, мгновенно перестала существовать. Он обошел ее с той же небрежной грацией, с какой хищник обходит бесполезное препятствие. — По-моему, они оказываются именно там, где нужно.

Его ладонь легла на мою талию. Это не было грубым захватом. Это было прикосновение, полное знания. Его пальцы, горячие даже сквозь плотную ткань моей целительской мантии, точно легли в изгиб моей талии, словно это место было создано исключительно для них. Жар от его ладони волной прошел по моему телу, сметая остатки самообладания.

— Вот здесь, например, — прошептал он, и его большой палец начал медленно, кругами поглаживать ткань, посылая электрические разряды прямо мне в солнечное сплетение.

— Или здесь. — Его вторая ладонь, словно разгоряченный шелк, скользнула по моей спине, обводя лопатки, прослеживая линию позвоночника, и остановилась на пояснице, властно, крепко прижимая меня к нему. Теперь между нами не было ни миллиметра. Я чувствовала жар его тела, твердые мышцы груди, частое, сильное биение его сердца. Или это мое колотилось так, что грозило проломить ребра?

— Лайам! — выдохнула я, упираясь ладонями в его грудь. Это была жалкая попытка. Это было все равно что пытаться сдвинуть гору. — Мы в библиотеке!

— И что? — Он наклонился ниже, и его дыхание — горячее, пахнущее мятой и тем самым обещанием — коснулось чувствительной кожи за моим ухом, вызвав табун мурашек, которые мгновенно разбежались по всему телу. Его губы не касались меня, они лишь дразнили, очерчивая контур моего уха, заставляя меня забыть, как дышать. — Ты думаешь, книги нас осудят? — Его голос был интимным шепотом, предназначенным только для меня, вибрирующим в самом моем существе. — Они вообще-то способствуют романтике. Особенно старые. Особенно в сумерках, когда тени стирают границы дозволенного. Особенно когда рядом — самая красивая, самая невыносимая, самая желанная целительница во всей Академии.

— Ты мне льстишь, — прошептала я, с ужасом понимая, что мое сопротивление — это всего лишь слова, пустой звук. Мое тело уже предало меня, размякнув в его руках, как воск в пламени.

— Я тебе говорю правду, — его голос стал низким, гортанным. И тогда его губы коснулись моей шеи. Не поцелуй. Эскиз поцелуя. Легкое, дразнящее, почти неосязаемое касание, которое, тем не менее, взорвало каждую клеточку моего тела фейерверком. Он провел губами от мочки уха до ямки у основания шеи, и я почувствовала, как мои ресницы дрогнули, а голова сама откинулась назад, открывая ему доступ. — Ты едешь на практику со мной.

Это снова не было вопросом. Это был приговор.

— Я еду на практику сама, — ответила я, цепляясь за остатки логики, как утопающий за соломинку. Но мой голос, проклятый, предательский голос, дрогнул, выдав меня с головой. — Я сама способна выбрать, куда мне деваться.

— Но ты моя жена! — Он резко отстранился, заставив меня вскрикнуть от потери его тепла. Его глаза горели смесью притворного возмущения и подлинной, глубокой страсти. Волосы растрепались, и он был так красив, так ослепительно, по-мужски красив в своей взъерошенной требовательности, что у меня перехватило дыхание.

— Пока еще нет, — напомнила я, хватаясь за этот факт, как за спасательный круг. Всего три дня. Еще три дня я Эйра Тайл, независимая целительница. И я имею право сама выбирать свое болото.

Он издал низкий, грудной рык. Это был звук чистого, животного разочарования, смешанного с обожанием. Он притянул меня обратно к себе одним мощным, плавным движением, впечатав в свою грудь так, что я почувствовала, как бьется его сердце — сильно, взволнованно, в унисон с моим. А потом он уткнулся носом в мои волосы, шумно вдохнув их запах, словно пытаясь надышаться мной впрок.

— Это изменится буквально через пару дней, — пробормотал он, и его голос вибрацией отозвался в моей коже головы. Губы шевелились в моих волосах, делая слова чем-то интимным, почти тайным. — И тогда тебе уже точно никуда от меня не деться. Ты будешь Эйра ap'Шайн. Официально. Навсегда. Перед законом, перед богами, перед всей Академией. Я тебя никуда больше не отпущу. Поняла?

Он не угрожал. Он обещал. И в этом обещании было столько неистовой, всепоглощающей любви, помноженной на его непоколебимую, самцовую уверенность, что моя броня дала трещину и осыпалась к ногам.

Я улыбнулась, уткнувшись лицом в его рубашку, вдыхая этот пьянящий, уникальный запах. Мята, озон после удара молнии и что-то еще, глубокое, мускусное, едва уловимое — запах