Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Как палач, зачитывающий приговор. Как врач, констатирующий смерть. — Вы — жалкие, мелкие мошенники, возомнившие себя аристократами. И у нас есть неопровержимые доказательства. Подлинные документы. Свидетельства. Показания вашего же сообщника, который, узнав, что дело может дойти до королевского суда, предпочёл чистосердечное признание. Если вы не покинете этот зал добровольно, если вы не исчезнете из приличного общества без скандала и шума, мы передадим эти доказательства в Министерство. В королевскую канцелярию. В суд. И тогда вы ответите за подделку документов по всей строгости закона. И поверьте мне, — она сделала паузу, оглядев съёжившуюся, жалкую леди Монтгомери с головы до ног, — строгость эта вам очень, очень не понравится.

И тут случилось то, чего я не ожидала. Моя мать — моя расчётливая, прагматичная, всегда такая сдержанная мать, которая только что стояла на возвышении и торжествующе улыбалась, — вдруг ожила. Её лицо, ещё мгновение назад сиявшее триумфом, исказилось до неузнаваемости. На нём проступила такая ярость, такая дикая, первозданная, вулканическая ярость, какой я никогда раньше не видела. Глаза вспыхнули, ноздри раздулись, губы побелели. Она повернулась к леди Монтгомери, и это движение было стремительным и страшным, как бросок змеи.

— Вы… — прошипела она, и это был именно тот шипящий, полный яда шёпот, от которого кровь стынет в жилах. — Вы посмели! Вы, жалкие, ничтожные самозванцы! Вы хотели выдать свою нищую, обанкротившуюся семейку за аристократов! Вы хотели женить своего напыщенного, бездарного, никчёмного сыночка на моей дочери! На моей единственной дочери! Чтобы спастись от разорения, чтобы прикрыться её именем, её репутацией, приданым её семьи! Вы хотели купить себе место в обществе ценой жизни моего ребёнка! И я… я, слепая, глупая дура, чуть не отдала Эйру за этого… этого червяка с моноклем!

— Мама, — попыталась вмешаться я, но она уже не слышала. Никого не слышала. Она была подобна вулкану в момент извержения — вся та ярость, что копилась в ней годами, весь тот страх за будущее семьи, всё то напряжение, что душило её в тисках амбиций, вырвалось наружу.

— Вон! — закричала она, указывая на дверь дрожащим пальцем. — Вон из этого дома! Чтобы духу вашего здесь не было! Чтобы имя Монтгомери было забыто, стёрто, вычеркнуто из памяти каждого порядочного человека! И если вы ещё раз посмеете приблизиться к моей семье, если вы посмеете хотя бы посмотреть в сторону моей дочери, я лично, своими руками, прослежу, чтобы вы ответили за всё! За каждую подделанную бумагу, за каждую ложь, за каждую секунду страха, который пережила моя девочка! ВОН!

Монтгомери ушли. Это было жалкое, унизительное, почти комичное зрелище. Леди Монтгомери — бледная, как призрак, всхлипывающая, спотыкающаяся, поддерживаемая мужем, который сам едва держался на ногах. Корнелиус — без монокля, со скошенными, трясущимися губами, с лицом человека, у которого только что отняли все его игрушки. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только жалкий, сиплый звук, больше похожий на скулёж побитой собаки. Они выскользнули через боковую дверь, не ту, парадную, через которую вошли ap'Шайны, а маленькую, служебную, почти потайную — и это было так символично, так унизительно, так правильно. Гости провожали их ледяными, презрительными взглядами, и никто, ни один человек, не произнёс ни слова в их защиту.

Вечер закончился, рассыпавшись, как карточный домик под порывом ветра. Гости разошлись — торопливо, взволнованно переговариваясь, обсуждая скандал, который, я знала, к утру будет известен всему королевству. Слуги суетились, убирая брошенные бокалы, опрокинутые стулья, забытые на спинках кресел шали и перчатки. А я стояла в холле, прижимая к груди накидку, и не могла осознать, не могла вместить в себя, не могла поверить в то, что только что произошло. Мой разум отказывался принять эту реальность, эту новую, сияющую, ошеломляющую реальность. Меня не выдадут замуж. Я не стану женой Корнелиуса Монтгомери. Я не буду просыпаться каждое утро рядом с этим напыщенным болваном с его вечным моноклем и приторным одеколоном. Я не буду рожать ему детей. Я не буду носить его фамилию. Я свободна. СВОБОДНА. Это слово отдавалось в голове набатом, гулким, радостным, оглушительным. Свободна!

— Эйра, — раздался голос матери. Я вздрогнула и обернулась. Она подошла ко мне — уже не та фурия, что только что извергала вулканическую ярость, а просто уставшая, постаревшая за этот вечер женщина. Её лицо осунулось, макияж смазался, оставив под глазами тёмные разводы. И в её глазах — в глазах, которые всегда смотрели на меня с холодным расчётом и требовательностью — стояли слёзы. Настоящие, искренние слёзы. — Прости меня. Прости свою глупую, слепую мать. Я гналась за статусом, за положением, за иллюзией благополучия. Я была одержима идеей выдать тебя замуж «удачно», не понимая, что «удачно» — это не про титулы и деньги. Это про то, с кем ты будешь счастлива. Я чуть не испортила тебе жизнь. Чуть не толкнула тебя в пропасть. Больше я не буду давить на тебя. Обещаю. Клянусь тебе.

— Спасибо, мама, — сказала я, и в моём голосе не было ни горечи, ни обиды — только облегчение и какая-то новая, незнакомая нежность. Я слабо улыбнулась — на этот раз по-настоящему, уголками губ, чувствуя, как спадает с души та каменная плита, что давила на меня последние дни.

Мы вышли на улицу. Обе семьи — Тайлы и ap'Шайны — направились к каретам, ожидающим у парадного крыльца. Ночь была прохладной и звёздной, и свежий воздух после духоты зала казался глотком живительного эликсира. Звёзды сияли над головой, равнодушные и прекрасные, и я запрокинула голову, глядя на них и чувствуя, как сердце наполняется чем-то лёгким, светлым, почти забытым. Неужели это надежда? Неужели она ещё жива?

Мать шла рядом с леди ap'Шайн, всё ещё взволнованная, всё ещё не отошедшая от потрясения. Я услышала, как она, понизив голос, тихо, почти жалобно сетует, делясь тем, что явно мучило её даже сейчас, даже после всего случившегося:

— Дочка-то моя скоро заканчивает учёбу, а семьи всё нет. Жениха нет. Будущего нет. И теперь я даже не знаю, как её выдавать. Как искать кандидата? Кому верить? А что, если опять обманут? Что, если следующий кандидат тоже окажется мошенником, ещё более изощрённым, ещё более хитрым? Что, если я снова приведу в дом очередного Корнелиуса? Я же этого не переживу. Она не переживёт.

Леди ap'Шайн улыбнулась — мягко, тепло, понимающе. Она взяла мою мать под руку, и этот жест был таким естественным, таким дружеским, будто они были подругами долгие годы, а не просто недавними знакомыми.

— Знаете, дорогая моя, — сказала