Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

вперёд, и Архимед недовольно угукнул, вынужденный перебазироваться с её груди на плечо. — Всегда, Эйра! Даже когда кажется, что его нет. Даже когда весь мир ополчился против тебя. Даже когда стены смыкаются, а выхода не видно. Всегда есть другой путь. Всегда есть возможность сказать «нет». Просто нужно найти в себе силы.

— Не в этот раз, Мира. Не в этот раз. — Я повернулась к ней, оторвав взгляд от своего бледного, застывшего, будто воскового отражения, и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла бледной, вымученной, больше похожей на гримасу боли, чем на выражение радости. Губы дрогнули и застыли в этом жалком подобии улыбки, а в уголках глаз предательски защипало. — Не волнуйся за меня. Я справлюсь. Я всегда справляюсь. Ты же меня знаешь — я живучая. Как сорняк на каменистой почве.

Она ничего не ответила. Только покачала головой — медленно, тяжело, безнадёжно, — и прижала Архимеда крепче, уткнувшись носом в его мягкие пёрышки. Филин затих, понимая, что сейчас его хозяйке нужна не суета, а молчаливая поддержка. Багира, моя верная пантера, свернувшаяся клубком у ног Миры, приоткрыла один глаз — зелёный, как лесной омут, — и тихо, жалобно мяукнула. Этот звук был таким печальным, таким пронзительно-прощальным, будто она знала: та Эйра, что уйдёт из этой комнаты через несколько минут, никогда сюда не вернётся. Будто она прощалась не со мной, а с той версией меня, которая ещё умела мечтать, надеяться, сопротивляться.

Званый вечер проходил в поместье Монтгомери — родовом гнезде, которое стараниями леди Монтгомери было превращено в храм показной, кричащей, вульгарной роскоши. Огромный зал, залитый светом сотен свечей, сиял и переливался, как шкатулка с фальшивыми драгоценностями. Хрустальные люстры, каждая размером с хорошую карету, отбрасывали радужные блики на стены, обитые позолоченным шёлком. Повсюду — цветы, экзотические, дурманяще пахнущие, выписанные, вероятно, из оранжерей за какие-то безумные деньги. Повсюду — гости: аристократы в орденах и фамильных драгоценностях, чиновники Министерства в парадных мундирах, какие-то дальние родственники, чьих имён я никогда не слышала, а лиц не видела. Все они улыбались — натянуто, фальшиво, как актёры на провинциальной сцене. Все обменивались любезностями, пустыми, как воздушные шары, звенели бокалами с шампанским, которое, я была уверена, стоило больше, чем иные поместья в северных провинциях.

А я стояла в центре этого великолепия, как фарфоровая кукла, выставленная на продажу. Как редкий, экзотический товар, который должен привлечь покупателя своим блеском и покорным молчанием. На моём лице застыла маска вежливой заинтересованности — идеальная улыбка дочери рода Тайл, отточенная годами тренировок перед зеркалом. Уголки губ приподняты ровно настолько, чтобы не выглядеть угрюмой, но и не выглядеть счастливой. Взгляд — мягкий, расфокусированный, направленный чуть поверх голов собеседников. Я ждала, когда объявят мой приговор. Ждала, когда леди Монтгомери возьмёт слово и торжественно, под звон хрусталя, зачитает его. Аплодисменты гостей станут для меня ударами колокола — погребального колокола, отпевающего мою свободу.

Корнелиус сиял. Он стоял рядом со мной — слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства, — и его физиономия лучилась самодовольством, как начищенный до блеска медный таз. Монокль, его фирменный аксессуар, поблескивал в свете свечей, и Корнелиус то и дело поправлял его, нервно подёргивая щекой. От него пахло каким-то приторным, удушающим одеколоном, смешанным с запахом пота — запах волнения и самодовольства одновременно. Он говорил что-то о том, как прекрасно я выгляжу сегодня, как он бесконечно, невыразимо счастлив, как Корнелиус Монтгомери долго ждал этого дня. Его губы двигались, складывая слова в предложения, но для меня они были пустым звуком — бессмысленным шумом, как шелест листьев за окном, как жужжание надоедливой мухи. Я не слушала. Просто стояла, улыбалась своей замороженной, мёртвой улыбкой и считала минуты до конца вечера. Три часа? Четыре? Если повезёт, через пять часов я уже буду в своей комнате, одна, и смогу наконец снять это проклятое платье и позволить себе дышать. Если повезёт.

— Дорогие гости! Дражайшие друзья! Возлюбленные члены нашей большой, прекрасной семьи! — голос леди Монтгомери разнёсся над залом, усиленный магическим резонансом, и все взгляды, как по команде, обратились к ней. Она стояла на небольшом возвышении, которое громко именовалось «подиумом для почётных объявлений», и сияла так, что её бриллианты, кажется, могли осветить весь зал даже без помощи свечей. Бриллиантовые серьги, бриллиантовое колье, бриллиантовый браслет — вся она была усыпана камнями, как рождественская ель игрушками, и это сияние слепило глаза. Самодовольство, написанное на её лице, было таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом и подавать к чаю. — Мы собрались сегодня здесь, в этом прекрасном зале, чтобы объявить о радостном, о невероятно волнующем событии! О союзе, который войдёт в историю наших родов! О союзе двух прекрасных, двух благородных семей — Монтгомери и Тайл! О помолвке моего дорогого, горячо любимого сына Корнелиуса и очаровательной, несравненной, драгоценной Эйры!

Моя мать, стоявшая рядом с леди Монтгомери на этом же возвышении, улыбалась. Улыбалась так, как улыбаются победители на триумфальной арке — с чувством выполненного долга, с удовлетворением от хорошо проделанной работы. Её глаза блестели, и я знала, что этот блеск — не слёзы счастья, а холодный, расчётливый огонь удовлетворённой амбиции. Отец, как обычно, прятался за её спиной — маленький, сутулый, с бокалом в дрожащей руке, — и на его лице читалось только одно желание: чтобы всё это поскорее закончилось, и он мог уйти в свой кабинет, к своим книгам и картам, подальше от этого шума, этого блеска, этих людей.

Корнелиус взял меня за руку. Его ладонь была влажной, горячей и какой-то неприятно-мягкой, как перестоявшее тесто, как рыхлая земля, как нечто, чего не хочется касаться. Пальцы сомкнулись на моём запястье, и меня передёрнуло от омерзения — внутренне, конечно, не позволяя себе даже тени гримасы на лице. Маска держалась. Маска всегда держалась. Он потянул меня к возвышению, и я сделала шаг. Звук моего каблука по мраморному полу показался мне ударом молота по наковальне. Ещё один шаг. Ещё один. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, часто, отчаянно, — и каждый шаг отдавался в висках глухим, пульсирующим набатом. Бум. Шаг. Бум. Шаг. Бум. Ещё один шаг. Я шла навстречу своей судьбе — той судьбе, которую выбрала не я. Той судьбе, от которой я так отчаянно пыталась убежать и которая всё равно настигла меня здесь, в этом сияющем зале, среди сотен улыбающихся, фальшивых людей.

И тут двери распахнулись. Нет, не так. ДВЕРИ РАСПАХНУЛИСЬ.

Это был не вежливый, осторожный скрип петель, каким обычно сопровождается появление