Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Волосы, обычно уложенные в небрежном, но продуманном беспорядке, сейчас выглядели так, словно он пытался вырвать их от отчаяния. А губы — он кусал нижнюю губу, мелко, часто, с каким-то животным отчаянием. Я ненавидела эту его детскую привычку. Ненавидела, потому что сейчас она заставляла меня чувствовать не только гнев, но и предательский, ненужный укол жалости.

Он заметил движение и дернулся, как от удара током.

— Эйра. — Его голос был хриплым, сорванным, словно он всю ночь кричал или, возможно, плакал. Эта мысль не принесла мне удовлетворения, только новую волну горечи. — Слава богам. Нам нужно поговорить. Просто… пожалуйста.

Он сделал шаг навстречу, перегораживая мне путь. Я смотрела сквозь него. Сквозь его боль, его тени, его дрожащие губы. Я смотрела на каменную горгулью над входом в академический корпус и думала о том, что камень — самый честный материал. Он не умеет лгать.

Я просто прошла мимо, обдав его запахом кофе и отчаяния.

— Эйра! Нет, стой! — Его рука метнулась вперед и сжалась на моем локте, чуть выше сгиба. Хватка была жесткой, почти до боли. Он не пытался сделать мне больно, он пытался удержать меня от падения в пропасть, но я-то знала — я уже на дне, и это он столкнул меня. — Послушай меня! Ты должна узнать правду! Всю правду, Эйра! Не ту вывернутую, грязную версию, которую ты услышала! Ты должна услышать меня!

Я остановилась. Не потому, что захотела. А потому, что мышцы ног вдруг отказались подчиняться. Хватка на локте была единственным якорем в этом море ярости. Я медленно, словно преодолевая сопротивление воды, повернула голову и посмотрела на его руку, сжимающую мой жакет, потом подняла взгляд на его лицо. Мой голос, когда я заговорила, был ужасен. Он был лишен всего: эмоций, интонаций, жизни. Это был голос голема, механической куклы, и это испугало Райана так, как не испугал бы самый громкий крик. Его рука дрогнула.

— Правду? — переспросила я, и слово это упало в тишину утра, как мертвое насекомое. — Ты хочешь рассказать мне правду? Давай начнем с простого. Ты заключил пари, предметом которого была я? Ты поставил на кон мои чувства, моё сердце, мою репутацию, как фишку в вашей грязной игре? Ты — мой брат, моя кровь — предложил своему другу завоевать меня на спор? Это правда?

Каждое слово было как удар хлыста. Я видела, как он сжимается, как его лицо становится пепельно-серым. Он открыл рот, в горле у него что-то булькнуло.

— Да, — выдохнул он, и в этом слове было столько стыда, что им можно было бы заполнить океан. — Но…

— Никаких «но». — Я вырвала локоть из его ослабевшей хватки с такой силой, что он покачнулся. — Ты сказал «да». Точка. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Ты сделал это. Ты — тот, кто должен был рвать глотки любому, кто посмеет косо на меня посмотреть. Ты — мой защитник по праву крови. А вместо этого ты продал меня своему другу за «желание». Как вещь. Чего он хотел, Райан? Денег? Власти? Или просто удовлетворить свое эго, доказав, что может уложить в постель даже такую колючую стерву, как я?

Райан зажмурился, и на его лице отразилась такая агония, будто я проворачивала нож в его сердце.

— Я не… я не думал, что всё так обернется. Я идиот. Я трус. Я не должен был… Но выслушай!..

— Я не хочу слушать твои оправдания. Ни сейчас. Никогда. — Я отрезала эти слова так чисто, будто хирургическим скальпелем удаляла злокачественную опухоль. — Всё, что ты можешь сказать, будет лишь попыткой убаюкать твою собственную совесть. Мне не нужны твои сопли. Мне нужно, чтобы ты исчез из моей жизни так же легко, как ты исчез из роли моего брата.

Я развернулась и пошла прочь. Спина была прямой, как струна, шаг — чеканным. Я не оглядывалась. Но спиной, кожей, каждым нервным окончанием я чувствовала его взгляд. Взгляд человека, смотрящего на руины, которые он сотворил своими руками. Где-то внутри, под слоем льда и пепла, что-то слабо шевельнулось. Жалость? Печаль по тому, кем он был для меня? Я безжалостно раздавила это чувство каблуком своего презрения. Жалость была непозволительной роскошью. Она делала меня уязвимой. А я больше не могла позволить себе быть уязвимой.

Вторым был Лайам. И его тактика отличалась от напора Райана, как удушающая ласка отличается от удара кулаком. Он не кричал, не хватал меня за руки, не требовал. Он просто… был. Везде. Он стал моей тенью. Моим наваждением. Моим персональным призраком.

В столовой, когда я давилась безвкусной овсянкой, глядя в одну точку, он сидел за дальним столом, в самом темном углу. Он не ел. Он просто смотрел. Я чувствовала этот взгляд — тяжелый, обжигающий, полный такой тоски, что он, казалось, прожигал во мне дыру. Он смотрел, как я подношу ложку ко рту, как я вытираю губы салфеткой, как я встаю и ухожу. И я уходила, неся на себе этот взгляд, как груз в сотню тонн.

В библиотеке, когда я, сгорбившись, в очередной раз перерисовывала схему кровеносной системы, он сидел у окна. В руках он держал какую-то книгу, но его глаза — эти дьявольски красивые серые глаза — были устремлены на меня. Я поднимала голову, наши взгляды встречались, и он не отводил своего. В нем было столько боли, столько немой мольбы, что у меня перехватывало дыхание. Он смотрел так, будто я была его кислородом, а он медленно задыхался в вакууме моей ненависти. И в такие моменты я ненавидела его еще сильнее. За то, что он заставлял меня сомневаться в своей правоте. За то, что он был так чертовски убедителен в своей невербальной агонии.

В среду это молчание, эта тихая, изматывающая осада, достигла своего апогея. Я выходила из лаборатории после четырех часов практических занятий по регенерации. Мои глаза слезились от напряжения, в висках пульсировала тупая боль, а халат был забрызган какой-то липкой физиологической жидкостью. Я чувствовала себя выжатой, как тряпка. И у двери стоял он. Ждал. Прислонившись плечом к каменной стене, скрестив руки на груди, он выглядел еще хуже, чем Райан днем ранее. Лицо осунулось, заострив скулы и сделав его похожим на хищника, загнанного в угол. Щетина, темная и жесткая, покрывала щеки и подбородок, придавая ему вид безумного отшельника. А под глазами залегли такие черные круги, будто он неделю провел в пыточной камере. Но самым страшным был его запах. Когда я проходила мимо, меня окатило волной