Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы - Maria Sonik

Лайам закрыл глаза. Веки, казалось, весили тонну. Райан был прав. Тысячу раз прав. Эйра была упрямой — до безумия, до зубовного скрежета. Если она вбила себе что-то в голову, даже боги не смогут переубедить ее простыми словами. Она хлебнула предательства полной грудью, и сейчас любое эхо, любой отголосок того разговора будет казаться ей продолжением насмешки.

— Тогда что мне делать? — спросил Лайам.

Это был вопрос, заданный не Райану. Он смотрел в потолок, обращаясь к Вселенной. К Судьбе, что плела свои нити так бездарно. К богам, если эти сволочи вообще существовали и смотрели сейчас вниз, давясь смехом от человеческой глупости.

Райан не ответил. Да и что тут ответишь?

Лайам заметил стол у стены. На нем, покрытая пылью, стояла початая бутылка виски — судя по этикетке, огненный, выдержанный, припрятанный с прошлой пирушки в честь победы на межфакультетских соревнованиях. Жидкость в бутыли была янтарной, как расплавленное солнце, но Лайаму сейчас нужно было не солнце. Ему нужна была анестезия.

Он подошел, схватил бутылку за горлышко. Пальцы дрожали так сильно, что стекло стучало о край стакана. Он налил полный, до краев. Янтарная волна пошла пузырями. Лайам опрокинул стакан в рот, не вдыхая. Виски обожгло гортань, прокатилось по пищеводу жидким огнем, упало в пустой желудок тяжелым, горячим камнем.

Он налил еще. И еще. Алкоголь затуманивал зрение, но не мог заглушить ту садистскую киноленту, что крутилась под веками: вот Эйра в серебристом платье смотрит на него с надеждой, а вот ее взгляд меняется, когда она слышит за дверью грязные слова Кевина. И его молчание. Его, мать его, идиотское молчание!

— Прекрати, — раздался резкий голос.

— Не могу, — прохрипел Лайам, снова поднося бутылку к губам.

— Прекрати, я сказал! — Райан в три шага пересек комнату и грубо вырвал бутылку из рук Лайама. Часть виски выплеснулась на манжеты, испортив дорогую ткань. — Напиваться до состояния свиньи — это не решение! Это путь в пропасть, и Эйра тебя оттуда вытаскивать не прибежит! Ты нужен ей трезвый. Живой. С ясной головой. Способный бороться, а не пускать сопли в стакан! Возьми себя в руки, лорд ap'Шайн!

— Она не хочет меня видеть, — Лайам рухнул на шаткий деревянный стул, тот жалобно скрипнул. Он закрыл лицо ладонями, вдавливая основания пальцев в глазницы так, чтобы перед глазами вспыхнули звезды вместо ее образа. — Она сказала мне уходить. Ты бы не слышал ее голос, Райан. Он был… пустой. Словно я выпотрошил ее. Своими руками. Из-за меня она сейчас там одна, и ей кажется, что весь мир — грязная ложь.

— Да, — не стал спорить Райан. Он поставил бутылку на стол, но далеко, на безопасное расстояние. — Из-за тебя. Но ты еще не труп, чтобы ставить на себе крест. Ты можешь все исправить.

— Как⁈ — Лайам поднял воспаленные глаза. — Если я подойду к ней, она испепелит меня взглядом раньше, чем я открою рот! Или, еще хуже, она просто пройдет мимо, как мимо пустого места! Я не вынесу этого.

Райан долго, очень долго смотрел на него. В его темных глазах, таких похожих на глаза сестры, читалась напряженная работа мысли. Он кусал губу — привычка, доставшаяся им от матери. Потом он вздохнул. Тяжело, обреченно, как человек, взваливающий на плечи неподъемный груз.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я что-нибудь придумаю. Есть у меня одна мыслишка… но это авантюра чистой воды. Ты сам понимаешь, если мы провалимся, я стану изгоем в собственной семье. Но ты тоже не сиди сложа руки. Ответь мне на один вопрос: какого черта ты раньше не признался ей во всем?

Лайам молчал, глядя на свои трясущиеся руки.

— Почему ты, здоровый боевой маг, не подошел к ней и не сказал прямо: «Эйра, тот дурацкий спор был лишь поводом с тобой заговорить, потому что без этого повода я бы струсил»? Почему ты просто не сказал, что она нужна тебе не для галочки в списке побед, а для жизни? Для каждого вдоха?

— Я боялся, — голос Лайама упал до шепота. — Панически, до одури боялся. Я не боюсь выходить один против пятерых на полигоне, но сказать ей… Боялся, что она не поверит. Боялся, что она оттолкнет меня с этим своим сарказмом. Боялся, что она увидит во мне лишь избалованного наследника, который ищет очередную игрушку. Я думал, у меня есть время. Думал, что смогу доказать ей… поступками, ухаживаниями. Растопить лед постепенно.

— Времени больше нет, — резко перебил его Райан. Он достал из кармана часы-луковицу и щелкнул крышкой. — У нас ровно неделя.

— Неделя до чего? — Лайам поднял голову, чувствуя, как внутри зарождается новый, ледяной страх.

Райан посмотрел на него с тем самым выражением, которое бывает у врачей, сообщающих смертельный диагноз: со смесью сочувствия и суровой констатации факта.

— Ты разве не знаешь? Ах да, ты же у нас витаешь в облаках любви. Через неделю — грандиозный званый вечер в поместье Монтгомери. Будут все сливки общества. Наши дражайшие матушки, леди Тайл и леди Монтгомери, собираются официально объявить о помолвке своих детей.

Мир рухнул.

Не фигурально, а вполне осязаемо. Лайам почувствовал, как плиты пола поплыли под ногами, и ему пришлось вцепиться в сиденье стула. В ушах зазвенел мерзкий, нарастающий гул.

Помолвка. Эйра и Корнелиус. Этот надутый индюк с вечным моноклем, который смотрит на Эйру не как на женщину, а как на ценную племенную кобылу. Этот чванливый аристократ, который за все время их знакомства ни разу не спросил, чего хочет она сама. Который говорил о ней в мужском клубе как о «живом инвентаре», не стесняясь выражений. Который, не дай боги, запрет ее в своем поместье, где она зачахнет без целительской практики, без запаха трав, без свободы.

— Нет, — прошептал Лайам. Слово сорвалось с губ облачком пара, потому что он перестал контролировать температуру тела. В комнате резко похолодало. — Нет, этого не может быть. Райан, это бред.

— Может, — безжалостно отрезал Райан. — Наши матушки — паучихи, они уже все сплели. Договорились о слиянии капиталов. Эйра пока не знает. Мать планирует поставить ее перед фактом в ближайшие дни, чтобы у нее не было времени на саботаж. Скажут так: «Дорогая, это вопрос чести семьи. Ты должна».

Лайам встал. Резко, яростно. Стул отлетел в сторону, с грохотом врезавшись в книжный шкаф. Глаза его больше не были тусклыми от отчаяния. Они полыхали. Магия забурлила в крови, от висков повалил