Попутчик - Скай Уоррен

трахнуть меня. Я начала бояться, что он всё-таки убьёт. Может, это уже слишком. Может, мы застряли в бесконечном круговороте похоти и ненависти, и единственный выход — убить меня. Что бы я предпочла — вечность в чистилище или рискнуть и попасть в ад? Но это были лишь блуждающие мысли измученного разума, потому что скоро всё кончится. Сквозь шторы уже пробивался утренний свет. Наш секс стал вялым, небрежным, хотя он, казалось, не хотел заканчивать.

Я опустилась на колени, уткнулась лицом и плечами в одеяло, а он вошёл сзади. Когда он кончил, его стон был похож на крик животного в агонии, на мольбу о помощи. Он отдёрнул член, и я поняла — он такой же чувствительный и ранимый, как моя плоть. Я не понимала, почему он доводит себя до боли, но здесь, за зеркалом, мы действовали не по законам логики. Остались лишь первобытные чувства, ироничная неизбежность, как у животного, сражающегося насмерть, лишь чтобы доказать превосходство.

Я задремала на кровати, слишком обессиленная, чтобы двигаться, и услышала, как он встал, начал рыться в комнате. В ванной ненадолго включилась раковина.

Поблизости послышался шум воды, затем он поднял мою голову, запрокинул. К губам прикоснулся край чашки. Прохладная вода потекла по пересохшему горлу, оставив горький привкус и порошковый осадок.

Я поморщилась, попыталась отстраниться.

— Тш-ш-ш, — сказал он, прижимая чашку. — Пей.

Руки были слишком тяжёлыми, чтобы оттолкнуть, жидкость уже стекала по шее. Я открыла рот и выпила. Меня охватило облегчение.

— Вот так, хорошая девочка. — Он наклонился, прошептал на ухо: — Прости за это. Я правда прошу прощения. Ты слишком хороша для этого.

Я поняла, что он действительно сделал это, когда сознание померкло. Он убил меня. И теперь мы оба могли быть свободны.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Государственный парк «Ниагара-Фолс» — старейший парк в Соединённых Штатах.

Я очнулась в грохочущей темноте. Моё тело тряслось.

Глухой лязг металла оглушал, но какая-то тонкая прокладка смягчала самые сильные удары. Каждая попытка пошевелиться отзывалась острой болью, пронзавшей мозг. Когда кровь возвращалась к онемевшим пальцам рук и ног, начиналась настоящая агония. Поэтому я старалась оставаться как можно более неподвижной, крепко зажмурившись от очевидной, всё более пугающей реальности.

Кузов грузовика. Я была в его фургоне.

Он не убил меня. Он извинялся за то, что похитил. Нетрудно было догадаться, для чего я теперь нужна. Это был настоящий кошмар, именно то, от чего меня столько лет предостерегала мама. Я бы приняла все её меры предосторожности, тайно закатывая глаза, — ведь такое случается только с девушками по телевизору. Только не со мной. О Боже, только не со мной.

То ли из-за остатков наркотика в крови, то ли просто от ужаса, я чувствовала себя совершенно разбитой и позволила монотонному движению грузовика погрузить себя в бездумное оцепенение.

Ничто так не успокаивает, как сон. Зато он избавляет от кошмаров, которые рисует бодрствующий разум. Прошлая ночь была лишь началом. Впереди было ещё столько всего.

Медленно, почти нехотя, я проверила своё тело. Руки были связаны за спиной, запястья стянуты чем-то мягким, но неподатливым. Ноги — так же, хотя я их почти не чувствовала. Я лежала на чём-то мягком — может, на подушке или толстом одеяле.

И я была обнажена. Конечно, обнажена — липкая от пота, с ноющей болью там, куда он входил. Я даже не знала, как назвать это место.

Влагалище. Слишком клинично, не то.

Из меня вырвался хриплый, отчаянный смешок. Я едва могла подобрать слово, но он был там.

В моей киске.

Моя невинность вдруг показалась мне зловещей, будто она и была истинной причиной моего положения. Может, будь у меня больше опыта с мужчинами, я бы предположила нечто подобное. Будь у меня регулярный секс, я бы с этим справилась.

Казалось, это будет длиться вечно: свист ветра в щелях, грохот колёс.

Время от времени мы замедлялись и поворачивали, но потом снова находили ровную дорогу и мчались по ней часами. Неизмеримые часы вдали от моей машины, от новой работы, от материнского дома. Она даже не узнает, что я пропала. Внезапно это показалось облегчением. По крайней мере, она не узнает.

Это лишь напугает её ещё больше. Лишь даст ей повод для злорадства.

Должно быть, я задремала, потому что меня резко вырвал из забытья визг тормозов.

Долгая дорога убаюкала, создав ложное чувство покоя — будто я могла вечно существовать в этой темноте. Но я знала: это кончится.

Мне придётся встретиться с ним лицом к лицу. И я не знала, что он со мной сделает.

Грохот металла, ударяющегося о металл, оглушил, а затем меня ослепил белый свет. Прежде чем глаза привыкли, он перевернул меня. Развязал руки и ноги. В пальцах рук и ног заискрило тысячами игл.

Из меня вырвался стон.

— Всё в порядке, солнышко, — пробормотал он, быстро растирая мои руки. — Ещё несколько минут — и будешь как новенькая.

Постепенно физический дискомфорт отступил, уступив место новому чувству: голоду. Жадному, перерастающему в боль голоду и божественному запаху остывающего фастфуда. Он усмехнулся и протянул мне пакет. Во мне не осталось ни капли достоинства. Я разорвала пакет и проглотила половину картошки фри, прежде чем поднять на него глаза.

Он наблюдал. На его лице не было осуждения — лишь какое-то нервирующее восхищение, от которого становилось только хуже. Я была недостойна даже его жалости. Я была всего лишь любопытным существом, чем-то низшим. Я опустила голову и доела картошку и бургер, запив газировкой, которую он принёс.

Теперь моё тело казалось чуть крепче, но эмоциональное состояние было на пределе.

При дневном свете он был ещё красивее. Как человек, в которого я могла бы влюбиться, но у которого никогда не хватило бы смелости подойти.

Это терзало изнутри, потому что, как бы отвратительно это ни было, я *хотела* ему нравиться. Я всё ещё отчаянно нуждалась в друге.

Я заплакала.

Он притянул меня к себе и усадил на колени. Я с минуту слабо сопротивлялась — лишь небольшие, беспомощные протесты, — а потом растворилась в его тепле. От него пахло мускусом и специями. Я уткнулась лицом в его рубашку, позволяя слезам пропитывать ткань, и прижалась, будто он мог спасти меня, даже пока держал в плену.

Я плакала о том, что слишком долго оставалась с матерью и не знала, какой могла бы быть нормальная жизнь. Плакала о том, что наконец набралась сил уйти, но все худшие страхи оправдались. Больше всего