Мой горячий препод уголовного права - Мари Скай

— Нашёл, — прохрипел он, и его дыхание, пахнущее виски и отчаянием, обожгло моё лицо. — Чёрт возьми, наконец-то нашёл.

Его губы налетели на мои. Это не был поцелуй. Это было нападение. Жестокое, требовательное, лишённое всякой нежности. Его язык грубо вторгся в мой рот, его зубы больно прикусили мою нижнюю губу. Я попыталась оттолкнуть его, издав испуганный звук, но его руки уже скользили по мне, под халатом, срывая наспех наброшенную домашнюю футболку. Ткань порвалась с тихим треском.

— Алексей, остановись! Ты пьян! — попыталась я выкрикнуть, но его ладонь закрыла мне рот, пригвоздив голову к стене.

— Молчи, — его шёпот был хриплым, полным какой-то дикой, неконтролируемой страсти. — Всю неделю молчала. Пряталась. Бегала. Доводила.

Он отпустил мой рот, но лишь для того, чтобы его губы обрушились на мою шею, плечо, ключицу. Он кусал и целовал, оставляя на коже жгучие следы, одновременно с этим его пальцы расстёгивали пояс моего халата. Ткань распахнулась, обнажив меня до пояса. Холодный воздух прихожей ударил по коже, но следом пришло пьянящее тепло его тела.

— Ты думала, сбежишь? От меня? — он говорил в промежутках между жадными, мокрыми поцелуями, срывая с меня остатки одежды. Халат и порванная футболка упали на пол. — Я везде тебя найду. Ты моя. Понимаешь? Моя!

Последнее слово прозвучало как рёв. Он подхватил меня на руки — легко, несмотря на пьяную неустойчивость, и почти швырнул на старый диван в смежной с прихожей комнате. Я ударилась спиной о подушки, и прежде чем я успела подняться или закрыться, он был уже на мне. Его колени грубо раздвинули мои ноги, его руки прижали мои запястья к дивану по бокам от головы.

Он смотрел на меня сверху вниз. Его лицо было искажено гримасой одержимости, боли, невыносимого желания. В его глазах не было той хитрой, контролируемой страсти, что была обычно. Здесь была голая, животная потребность.

— Я не могу… я не могу тебя забыть, — выдохнул он, и в его голосе вдруг прорвалась незнакомая, сбивающая с толку уязвимость. Но она длилась лишь секунду. — И ты не сможешь. Никогда.

Он больше не разговаривал. Он действовал. Его поцелуи, его прикосновения были грубыми, почти болезненными, но в них была какая-то отчаянная, пьяная искренность, которая парализовала меня сильнее страха. Я лежала под ним, заворожённая этой новой, дикой стороной его натуры, не в силах сопротивляться, не в силах даже думать. Во мне просыпалась та самая часть, что обожала его грубость, и в этот раз ей не было стыдно. Потому что и он был гол, уязвим и безумен.

Когда он вошёл в меня, одним резким, глубоким движением, мы оба застонали — он от бурного, пьяного облегчения, я от шока и нахлынувшей, всепоглощающей волны ощущений. Он начал двигаться с неистовой, неконтролируемой силой, будто пытаясь стереть границы между нами, вбить себя в меня навсегда. И в этой дикой, пьяной близости, среди страха и боли, рождалось что-то новое. Что-то пугающее и неизбежное, что уже нельзя было отрицать.

Его пьяная ярость, его отчаянная грубость не отпускали меня ни на секунду. После дивана в гостиной, где он взял меня с такой силой, что в ушах звенело, он не дал опомниться. Схватил за запястье и потащил за собой, спотыкаясь, через темный коридорчик… на кухню.

Я ударилась спиной о холодную столешницу. Острые уголки шкафов впивались в бока. Он стоял между моих разведенных ног, его руки сжимали мои бедра почти до боли. Его движения здесь были резче, глубже, будто он пытался запечатать меня в этом пространстве, пропитать своим запахом, своим вкусом. Голова его упала мне на грудь, он прикусил сосок, и я закричала, хватаясь за его волосы. Звук наших тел, шлепающих о ламинат, звон посуды в шкафу от наших движений — всё сливалось в похабную, животную симфонию. Он кончил быстро, с тихим, сдавленным рыком, и горячая волна внутри смешалась с моим собственным, вырванным болью и насилием, оргазмом. Но даже обмякнув на секунду, он не отпустил. Просто вынул себя, повернул меня лицом к раковине и вошёл сзади, снова, будто и не было разрядки.

Так мы дошли до ванной. Он втолкнул меня внутрь, не включая свет. Лунный свет из крошечного окошка выхватывал наши отражения в зеркале над раковиной — два смутных, сплетённых силуэта. Он прижал меня к холодному кафелю, его ладонь легла мне на рот, заглушая стоны. Здесь он был медленнее, но не менее безжалостен. Каждый толчок отдавался эхом в маленьком помещении. Он одной рукой держал меня за шею, а другой водил по моему животу, вниз, к тому месту, где мы соединялись, растягивая, чувствуя себя. Его губы прилипли к моей спине, он что-то шептал — обрывки фраз, матерные, нежные, бессвязные. «Моя… только моя… никогда не отпущу…». Когда я снова заходилась в тихом, сдавленном оргазме, он вынул себя, развернул и опустился передо мной на колени прямо на холодный пол. Его язык, горячий и требовательный, заставил меня кричать в приглушенную ладонь, доводя до третьего, уже почти болезненного пика, пока я не обвисла на его плече, вся мокрая, дрожащая и совершенно опустошенная.

И снова все пошло по новому кругу в моей спальне. Он вполз на кровать вслед за мной, как тень. Алкогольный пыл немного спал, сменившись тяжелой, липкой, но неутоленной страстью. Он лег рядом, повернул меня к себе. Его глаза в полумраке смотрели на меня с мучительной, пьяной ясностью.

— Ты всё понимаешь? — прошептал он хрипло, его рука легла на мою щеку, большой палец провел по губе. — Ты моя. Даже если будешь бежать. Даже если будешь ненавидеть. Эта связь… она уже в крови.

Он поцеловал меня снова, но теперь это был медленный, глубокий, почти горький поцелуй. Потом перевернул на живот, приподнял мои бедра. Вошёл сзади, уже не спеша, с какой-то бесконечной, изматывающей нежностью, которая была страшнее любой грубости. Он гладил мою спину, целовал плечи, шептал что-то на ухо, пока его бёдра мерно, неотвратимо двигались, снова заводя меня на грань, с которой, казалось, уже не было возврата.

— Кончай со мной, — попросил он, и в его голосе не было приказа, а была мольба. — Дай мне всё.

И я, разбитая, покорная, опьяненная им и его безумием, отдалась. Последний оргазм был долгим, выворачивающим, слезливым. Мы кончили почти одновременно, он, пригвожденный ко мне всем телом, издал долгий, содрогающийся стон, будто выпуская наружу всю ту боль и одержимость, что привела его к моей двери.

Он рухнул на меня, его тяжелое, потное тело стало последним,