Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак

После многочасового труда маска была готова. Ренато поднёс её к лицу, и через единственную прорезь мир виделся ему странно удвоенным: чётким и размытым одновременно, идеальным и настоящим.

— Это не ответ, — похлопав его по плечу, сказала Амая. — Это дверь, а решишься ли ты в неё войти — зависит только от тебя.

Марта, всё это время, затаив дыхание, наблюдала за процессом. Она видела, как менялось лицо Ренато, хотя он мог и не понимать всего, что говорила Амая, но у него исчезала привычная маска сосредоточенности, появлялось что-то детское и уязвимое. И она понимала, что впервые видит его настоящего: не художника, не любовника, а человека, который так же, как и она, боится и ищет. Потом пришёл её черёд. Клён был мягче, податливее, Амая положила ладонь Марты на дерево, и накрыла её своей.

— Он запомнит тепло твоих пальцев, — сказала она. — Он будет сопротивляться лжи, позволь ему вести тебя.

Пальцы Марты дрожали, когда она взяла стамеску. Она боялась испортить, сделать некрасиво, но Амая снова положила свою руку поверх её руки.

— Забудь про красоту и ищи правду, даже самую неудобную. Поняла? — Марта кивнула и начала резать. Она резала не дерево, она резала паутину условностей, удобные роли жены-талисмана, образцовой любовницы. Она резала до тех пор, пока из-под её пальцев не начала проступать не столько форма, сколько чувство и оно было сильное, горькое и бесконечно свободное. Это было её собственное отражение, которое она так долго хоронила под слоями чужих ожиданий.

Амая молча собирала стружку в свою необычную сумку, которую называла «Exuviae Animum», сплетённую из волокнистого шёлка кокона бабочки Attacus atlas. Её движения были лишены суеты, подчинённые медленному ритму, похожему на ровное дыхание. Казалось, что она действительно собирала не опилки, а сброшенные кожицы их душ, давая им возможность начать всё сначала.

За окном медленно темнело. Первый вечерний ветерок вплыл в приоткрытую форточку, принеся с собой насыщенный, горьковатый аромат цветущих где-то в глубине леса трав, как свежее обещание другой жизни.

Глава 3

Коллекционер бабочек в животе

Сентябрь начался с прохлады и тонкого запаха яблок, проступающего даже в городе. Ренато вернулся в свою двухэтажную квартиру, которую арендовал уже много лет. Гостиная на первом этаже оставалась в плену разноцветных бабочек. Они были повсюду — на картинах, на мебели в виде стеклянных статуэток расписанных цветной эмалью, зажимы на шторах, и те в виде этих порхающих насекомых. Сама комната была в серых тонах, даже потолок окрашен в тёмно-серый цвет, что визуально делало его выше и просторней.

Второй этаж, где располагались фотостудия и художественная мастерская, всё же был его настоящим миром. Два окна, выходящие, во двор, были «затянуты» витражами: разноцветное стекло дробило свет на сотни оттенков и превращало обычное утро в театр бликов. А одно большое окно в пол, выходящее на улицу, было закрыто плотной тёмной шторой, и за ней скрывалась самая обычная реальность: асфальт, фонари, машины у обочины и редкие прохожие.

С Мартой они негласно решили не видеться. Та интенсивность, что связала их у Амаи, требовала передышки и осмысления. Теперь их общение свелось к коротким, отточенным сообщениям, где итальянский язык становился идеальной ширмой для невысказанного. Ренато мог запросто написать ей: «Qui la luce è opaca senza i tuoi occhi color di foglia di tè nel primo infuso. La mia tela si rifiuta di parlare. Accetti di fare da interprete?» (с итал. — Здесь свет тусклый без твоих глаз цвета чайного листа в первой заварке. Мой холст отказывается говорить. Согласна выступить переводчиком?) На что Марта могла с юмором ответить: «Tè? Allora preparati a un infuso forte e un po» tannico. Oggi ho troppa sostanza per essere una bevanda leggera. A domani, mio raffinato intenditore' (с итал. — Чай? Тогда готовься к крепкому и терпкому настою. Сегодня во мне слишком много сути, чтобы быть лёгким напитком. До завтра, мой изысканный ценитель). И так могло быть несколько раз среди дня или под вечер, и Ренато это нравилось, в этом был свой шарм и интим. Он знал, что Марта не приедет, пока он сам не заберёт её от куда бы то ни было: коттедж, галерея, какая-нибудь выставка на краю света или любой конец географии. Главное — он приедет за ней, к ней, а не наоборот, но пока в этом не было столь жгучей необходимости для самого Ренато. Он примерял на себя образ нового Ренато Рицци, придирчиво разглядывая каждую деталь, каждый уголок второго этажа своей съёмной квартиры. В мастерской пахло масляными красками, скипидаром и чуть выветрившейся фотографической химией. Стол был завален тюбиками с краской, кистями, блокнотами с набросками. Всё здесь дышало его прошлой и будущей работой, но в этом хаосе он чувствовал себя свободно. На белой стене, прямо напротив мольберта, теперь висели рядом две маски. «Расколотый кокон» Ренато: тёмный, с контрастом грубых и гладких плоскостей, с его единственной, всевидящей прорезью. А справа от него маска Марты, названная Амаей «Озеро в час рассвета». Она была сделана из светлого клёна и отполирована так, что напоминала поверхность озера в предрассветный час. Её форма была мягче, без резких углов, а вместо черт лица на ней играли лишь отблески света, ложась призрачными бликами. Если маска Ренато требовала ответа, то маска Марты задавала тихий, бесконечный вопрос. Они висели вместе, как воплощение диалога: конфликт и отражение, твёрдость и текучесть.

Марта оставила свою маску ему в день отъезда из коттеджа.

— Она должна быть у тебя, — сказала она, уже стоя на пороге. — Потому что ты единственный, кто видит не просто отражение, а то, что в нём может отразиться. Я ещё не готова смотреть на это каждый день. А ты… Ты можешь. Тебе нужен этот взгляд со стороны, чтобы помнить…

Она не стала объяснять дальше, но он понял. Маска была одновременно и доверием, и напоминанием, она говорила: «Я показываю тебе свою возможность быть другой. Ты, создающий красоту, помоги этой возможности стать реальностью. И не дай мне забыть, кем я могу быть, когда перестану быть просто отражением чьих-то ожиданий».

Теперь, глядя на две маски, Ренато ловил себя на мысли, что они ведут безмолвный диалог. Его маска спрашивала: «Кто я?». Её маска отвечала: «А кто я могла бы быть?». И в пространстве между этими вопросами рождалось напряжение, необходимое для чего-то нового.

Вот только это новое не