Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак

не двигаясь, слушая, как бьются их сердца. Никто не говорил ни слова. Ренато просто провёл рукой по её щеке, смахивая слезу, которую Марта сама не заметила. И в этом жесте было больше понимания, чем в тысяче слов. Луна медленно плыла по небу, а они продолжали молча лежать, прислушиваясь к тому, как в тишине рождается что-то новое, очень хрупкое, как первый лёд, и прочное, как корни старых деревьев. Завтра будет новый день, новая встреча, новые вызовы, но эту ночь, эту немую исповедь двух тел, у них уже никто не отнимет.

… Рассвет застал их в лучах холодного, но уже теплеющего света. Первыми проснулись птицы за окном, их щебет казался неестественно громким после глубинной тишины ночи. Марта приоткрыла глаза и увидела, как солнечный луч золотит ресницы Ренато. Он спал с выражением непривычного покоя на лице, разгладившем все морщины тревоги. Она осторожно прикоснулась к его губам, боясь разрушить хрупкий мир, что они создали за ночь, и Ренато мгновенно проснулся. Его тёмные глаза встретились с её взглядом, и в них было молчаливое подтверждение случившегося.

— Рассвет, — тихо произнесла Марта и он кивнул. Его рука потянулась к её волосам, запоминая их текстуру в утреннем свете. Никаких слов о любви, никаких обещаний, в этом не было нужды.

Оба поднялись молча и так же молча принялись собираться, избегая взглядов друг на друга из-за странного чувства, что любое слово может спугнуть хрупкое равновесие тишины так нужной Амае.

Ренато вышел на террасу, воздух был свежим и колючим, и пах хвоей. Марта вышла следом, с двумя чашками крепкого кофе. Они выпили его стоя, плечом к плечу, глядя на рассеивающийся туман над полями, вдалеке.

— Камень, — вдруг напомнила она, и её голос прозвучал неожиданно громко в утренней тишине. Ренато кивнул и тут же спустился с крыльца, буквально две ступеньки, потом прошёл несколько метров к краю сада, где лежали камни, принесённые когда-то для ландшафта. Выбрав один гладкий, тёмный, отполированный дождями и временем, с единственной белой прожилкой, пересекавшей его, как шрам, он одобрительно закивал. Марта наблюдала за ним, а потом сама направилась к старой яблоне. С нижней ветки она сорвала высохший, скрученный лист, ломкий и прозрачный, как пергамент, но потом передумала и пошла выбирать для себя камень.

Они молча вернулись в дом, чтобы закончить собираться. Теперь им предстояло найти «то, что никогда никому не показывали».

Ренато подошёл к своему дорожному этюднику. Из самого дальнего отделения, под папкой с набросками, он достал маленький, потёртый карандашный рисунок. На нём была изображена его мама, немного усталая, но с мягкой улыбкой, какой он запомнил её будучи маленьким. Этот портрет он делал для себя, никогда и никому его не показывая, словно боясь, что чужой взгляд осквернит хрупкую память. Он не хотел от него избавляться, он хотел его защитить, но принести его Амае — значило признать: чтобы двигаться вперёд, нужно рискнуть самым дорогим. Потом его взгляд упал на палитру, где среди засохших капель краски лежал идеально гладкий мраморный шарик. Он подобрал его когда-то на галечном пляже в Лигурии, отполированный морем до состояния бархатистой прохлады. Ренато брал его в руки, когда нужно было сосредоточиться, перекатывал в пальцах, ощущая тяжесть и холодную завершённость. Но это был мёртвый груз, красота без дыхания, совершенство, которое не рождало ничего, кроме собственного отражения. «Dalla menzogna levigata, (с итал. — От отполированной лжи) — мелькнуло у него в голове. — Dalla paura di un segno imperfetto, di una linea che trema. Di tutto ciò che prova che a creare era un uomo, non un dio» (с итал. — От страха перед неидеальным штрихом, перед дрогнувшей линией. Перед всем, что доказывает, что творил человек, а не бог).

Ренато сжал шарик в ладони, твёрдая, безупречная гладь внезапно показалась ему ледяной маской. Это была его эстетическая ловушка, стремление к такой же безупречной, но безжизненной красоте в искусстве. К красоте, которая боится случайности, дрожи в руке, того единственного мазка, что способен оживить холст на все сто. Его картины, его образы бабочек, его фотографии — все они были безупречны, как гипсовый слепок античной статуи. И от этой самой безупречности он и хотел избавиться. Она не давала ему сделать шаг в неизвестность, создать нечто новое, а не отточенное.

Марта тем временем коснулась пальцами тонкой золотой цепочки на своей шее. На ней висел маленький, изящный ювелирный ключик, украшенный крошечным сапфиром. Игнат подарил его ей в день их помолвки, с напутствием: «Это ключ от всех дверей, что я смогу для тебя открыть». Тогда это казалось романтичным, жестом заботы и обещанием мира без препятствий. Теперь же он ощущался как символ золотой клетки, как напоминание о том, что все её «двери» открываются кем-то другим, по чужой воле. Она расстегнула застёжку, цепочка соскользнула с шеи беззвучно, оставив на коже лишь лёгкий след. Марта сжала ключик в ладони, и это было не просто «избавление», это был акт тихого бунта. Она хотела вернуть себе право запирать и отпирать свои собственные двери. Потом она прошла в спальню, достала из шкафа старый чемодан, который не открывала уже много лет. В нём хранилась её прошлой жизнь, жизнь международного журналиста: диплом, несколько вырезок с её статьями, пожелтевшие фотографии… И маленький, потрёпанный блокнот в тёмно-синей обложке с выцветшим золотым тиснением. Она аккуратно взяла его в руки, кожа была шершавой и холодной. Ей даже не нужно было его открывать, она помнила каждую страницу, и все ощущения. Запах дезинфекции в больнице Каира, где она делала репортаж. Вкус дешёвого вина в гостиничном номере в Сараево, когда за окном свистели пули. Шероховатость стены, к которой она прислонилась, пытаясь остановить дрожь в коленях. И те несколько строчек, написанных крупным, неровным почерком после убийства коллеги и очень близкого друга: «Сегодня небо было жестоко голубым, как будто ничего и не случилось. Как оно может быть таким спокойным?» Это был не просто блокнот, это была книга её нервных окончаний, срез её души в самые незащищённые моменты. Она никогда не показывала его никому, потому что это была другая Марта — без брони, без маски «сильной женщины», без глянца успеха.

… Через сорок минут они уже были на месте и шли по тропинке к дому Амаи. Утро было ясным и прохладным. И дом встретил их таким же, каким они оставили его вчера, но в утреннем свете двери на его стенах казались менее таинственными и более печальными. Амая ждала их на