Коллекционер бабочек в животе. Часть третья - Тианна Ридак

могло родиться, пока он не получит ответы на все вопросы. Ренато так и не задал их Амае, когда они, вместе с Мартой, уставшие от процесса создания масок, но ошеломлённые результатом, уезжали домой. Они щедро хотели отблагодарить её деньгами и бутылкой старого «Barolo Riserva» — итальянского вина, в терпкой глубине которого, казалось, был заключён весь смысл их молчаливого ритуала. Но от денег Амая отказалась: «Плату за дождь не берут, — сказала она, и в её глазах, похожих цветом на дымку над рекой, мелькнула тёплая искорка. — Дождь либо идёт, либо нет, но если уж хотите отблагодарить землю за урожай, — она обвела рукой пространство вокруг: старый дом, небольшой огород, лес за спиной. — То помогите ей остаться щедрой. Вино я приму с радостью, оно согревает долгими вечерами. А вместо денег… привезите, когда будет возможность, мешок хорошей муки или дров».

Они оставили у её порога не только бутылку вина, но и полный багажник гостинцев, собранных Мартой. Она, наводя справки, узнала, что Амая скорее всего откажется от денег. Там были тяжёлые бруски выдержанного пармезана, завернутые в пергамент; несколько колец сырокопчёной колбасы; большой холщовый мешок с мукой тонкого помола; пакеты с гречкой и чечевицей; плитки горького шоколада с орехами; и корзина спелых яблок и груш. Но ещё один платёж — понимание всех деталей и нюансов, так и остался висеть в воздухе, как невысказанное слово. Эта невысказанность теперь звенела в тишине мастерской Ренато назойливее уличного шума. Зачем Амае нужен был красивый камень? Кто она вообще? Почему сумка из кокона? При чём тут плата за дождь?.. Эти вопросы стали навязчивым фоном к любой его работе. Он брался за кисть и видел грубую фактуру дубовой маски. Он наводил объектив на улицу и его взгляд цеплялся за тени, ложащиеся так же, как ложился свет из-под двери в одну из комнат в доме Амаи…

Однажды, в порыве этого странного творческого зуда, Ренато расставил маски на большом столе в фотостудии. Он выстроил свет так, чтобы тени от них падали друг на друга, переплетаясь, и сделал десятки кадров. Но на экране это были просто снимки предметов. В них не было того диалога, который он чувствовал душой. И тогда он понял: чтобы сфотографировать тишину, нужно сначала её услышать, а чтобы услышать — необходимо вернуться к источнику.

Идея созрела внезапно, как спелый плод. Ренато решил, что поедет к Амае и сделает то, что умеет лучше всего — поймает образ. Он так же решил, что возьмёт с собой старую плёночную камеру, рационализировав это тем, что не будет соблазна смотреть сразу отснятые кадры. Он поедет к ней как коллега, как художник, который хочет понять искусство другого. Чем не повод?

Ренато посмотрел на маски, будто советуясь с ними.

— Domani (с итал. — Завтра), — тихо сказал он вслух, и ему показалось, что в их деревянных чертах промелькнуло нечто похожее на одобрение.

… На следующий день он подъехал к дому Амаи под самый полдень. Воздух был прозрачным и звонким, пронизанным криками улетающих в небесную высь журавлей. Крупные клёны, по дороге, уже вовсю полыхали багрянцем и золотом, а под ногами шуршала пожухлая листва. Из-за деревьев вилась струйка дыма, наполняющая пространство вокруг горьковато-пряным запахом можжевельника и коры дуба. Он вышел из машины и замер, наблюдая за картиной, открывшейся ему во дворе.

Амая сидела на низком пне у костра, напротив неё, на складном походном стульчике, расположилась незнакомая женщина. Её образ был многослойным и пёстрым, как осенний лес: поверх длинного платья из умягчённой шерсти цвета охры была наброшена стёганая безрукавка, расшитая мелкими стеклярусными цветами, а через плечо был перекинут большой вязаный платок с крупным шахматным узором терракотовых и горчичных оттенков. Женщина, не обращая внимания на приехавшего мужчину, с сосредоточенным видом раскладывала на коленях пучки сухих трав, аккуратно перебирая их длинными пальцами. Рядом на разостланной домотканой дорожке лежала утончённая деревянная маска с едва намеченными чертами, похожая на лик с древней иконы.

Амая подняла на Ренато свой спокойный взгляд и жестом предложила подождать, когда он без спроса подошёл ближе.

— Мы запечатываем тишину. Это нельзя прерывать, — всё же тихо произнесла она и поднесла указательный палец к губам. Ренато сделал несколько шагов назад, радуясь, что его не прогнали, и одновременно ругая себя за несдержанность.

Незнакомка даже не подняла глаз, её движения были ритмичными и точными. Она взяла маску и начала натирать её изнутри смесью тёплого пчелиного воска и растёртых в пыль сушёных ягод можжевельника, шепча что-то беззвучное. Затем она поднесла к «лицу» маски тлеющую на угольке веточку лаванды, обкуривая её сизым, густым дымом, и вложила внутрь несколько засушенных соцветий клевера и лепестки пиона. Закончив, она бережно, как драгоценную реликвию, завернула маску в мягкий лён. Именно в этот момент Ренато почувствовал запах, который просочился в воздух, смешавшись с дымом костра. Это была сложная, стойкая композиция: бархатистая сладость ириса, дымная глубина бобов тонка и далекий, почти призрачный шлейф чего-то дикого, жаркого, похожего на солнце и пыль африканских плоскогорий. Запах был настолько отчетливым и осязаемым, что казалось, его можно потрогать. Ренато понял, что его планы стремительно меняются. Вопросы к Амае никуда не делись, но теперь к ним добавилось жгучее профессиональное любопытство. Кто эта женщина, чьи руки творят такие обряды, а платок пахнет осенними травами и дальними дорогами?

Ритуал подошёл к концу с той же безмолвной естественностью, с какой вечер сменяет день. Женщина бережно передала свёрток с маской в руки Амаи, они обменялись тихими словами, больше похожими на шёпот листвы, и так же тихо попрощались. Незнакомка прошла мимо Ренато, не обернувшись, не замедлив шаг. Её взгляд был обращён внутрь, в тот лабиринт образов и запахов, куда посторонним явно не было доступа. Она скользнула мимо, как тень, оставив за собой лишь волну того странного, диковинного аромата: смеси бархатного ириса, дымных бобов и далёкой пыли плоскогорий.

Ренато не успел разглядеть черты её лица, не смог определить возраст. Сейчас это казалось второстепенным, как подпись в углу гениальной картины. Важным было лишь то, что он почувствовал: плотность её внутреннего мира, ту глубокую, почти осязаемую тишину, что окружала её подобно невидимому кокону. Она была похожа на какую-то редкую бабочку, ускользающую, существующую на грани реальности и легенды. И когда женщина растворилась за поворотом тропинки, унося с собой своё ароматное облако, Ренато понял, что его список вопросов к Амае пополнился самым главным и самым невыразимым пунктом.

Порыв ветра рванул с вершин сосен,