Замужем за Монстром - Мари Марс

Он был жив. Его каким-то образом вынесли, спрятали здесь. Он приполз сам? Или кто-то помог? И этот клык на столе… его клык? Знак? Трофей?

Не было времени на вопросы. Я осторожно, как хрусталь, перенесла его на диван, подстелив полотенца. Побежала за аптечкой. Чем лечить ожог от магии или межпространственного правосудия? Перекисью и пантенолом? Это было безумием. Но я действовала на автомате: очистила рану, нанесла крем, попыталась напоить его водой с ложки. Он не приходил в себя, только иногда вздрагивал и издавал тихий, болезненный писк.

Я сидела рядом на полу, положив голову на край дивана рядом с его лапой, и гладила его уцелевшее ухо.

Он был найден. Но он был сломан. И его возвращение было не триумфом, а тяжёлым, мучительным отступлением. Война только начиналась, и первая серьёзная потеря была на нашей стороне. Теперь моей задачей было не просто защищать логово, а выходить своего монстра. И надеяться, что у него хватит сил рассказать, с чем нам предстоит столкнуться.

Зализывание ран

Первые сутки были самыми страшными. Гриша не приходил в себя. Его дыхание оставалось поверхностным, а шерсть, обычно такая пушистая и живая, казалась безжизненной, как старая шкура. Я не отходила от дивана. Спала урывками, сидя на полу, положив голову рядом с ним, чтобы чувствовать тепло его бока и слышать каждый прерывистый вдох.

Я звонила Анне, сказала, что сильно отравилась (что было недалеко от правды, учитывая моё состояние). Она, конечно, посочувствовала и сказала не беспокоиться. Работа подождёт.

На второй день я попыталась влить ему в пасть немного куриного бульона через шприц без иглы. Он подавился, кашлянул, и его веки дрогнули. Сердце у меня упало, а потом забилось с бешеной силой. Его глаза открылись. На секунду. В них не было осознанности, только смутная, дикая боль и ужас. Он не узнал меня. Потом снова погрузился в забытье, но уже не так глубоко.

Это был прогресс.

Я продолжала свои нелепые попытки лечения: мазала «магический» ожог обычным заживляющим кремом, меняла повязки, протирала его шерсть влажной тряпочкой, говоря с ним без умолку. Рассказывала о том, как прогнала инспектора. Про антикафе. Про погоду за окном. Голос, казалось, его успокаивал. Его дыхание становилось ровнее, когда я говорила.

На третий день вечером он наконец пришёл в себя. По-настоящему.

Я как раз меняла ему повязку, когда под моими пальцами его мышцы напряглись. Я замерла. Медленно, с трудом, он повернул голову. Его янтарные глаза нашли мои. Они были потускневшими, полными страдания, но в них горел слабый, знакомый огонёк.

— А… лиса? — его голос был хриплым шёпотом, будто его горло протёрли наждаком.

Слёзы брызнули у меня из глаз сами собой. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, только сжала его лапу.

— Ты… рассолом? — он с трудом прошептал, и в уголке его глаза, казалось, мелькнула слабая искорка.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

Он слабо дернул ухом, что, видимо, было попыткой улыбки.

— Не сейчас, — строго сказала я, поправляя под ним подушку. — Сначала надо окрепнуть. Всё расскажешь потом.

Он был послушным пациентом. Пился бульоном, потом жидкой овсянкой. Спал почти постоянно, но теперь это был здоровый, восстанавливающий сон. Я заметила, что по ночам, когда ему, видимо, было больно, из темноты доносилось тихое, едва слышное мурлыканье. Он убаюкивал сам себя.

Через неделю он уже мог сидеть. Он сидел, закутанный в моё старое одеяло, на диване, и смотрел на разруху в спальне с таким виноватым видом, что мне хотелось его обнять.

— Это не ты, — сказала я, садясь рядом. — Это твой «коллега» постарался.

Он тяжело вздохнул.

— И самый вонючий, — добавила я.

Гриша фыркнул, и тут же схватился за бок, поморщившись.

— Что они с тобой сделали? — спросила я, когда он выглядел достаточно крепким.

Он помолчал, глядя в окно.

— И что же? — я боялась услышать ответ.

— Они вынесли приговор. Изгнание. Полное. Из нашего мира. Я должен был быть стёрт из всех слоёв, превращён в немую тень, блуждающую в межмирье. — Он говорил ровно, но его лапа дрожала. — Но… началась процедура, и тут… пришло известие, что инспектор на месте атакован и изгнан. Это… такого не бывает. Человек, побеждающий монстра? Это вызвало сбой в ритуале. Ослабило связь. Кто-то… кто-то из своих, кто, видимо, не совсем со Старейшинами согласен… выбросил меня на порог. Как мусор. Но живым.

Он замолчал. История была рассказана. Цена была ужасна. Он был изгнанником. Изгоем среди изгоев.

— Значит, ты теперь совсем мой, — сказала я тихо, беря его лапу в свои руки. — Без вариантов. Полный пакет «всё включено».

Он посмотрел на меня, и в его потускневших глазах появилось что-то новое. Не благодарность. Не боль. Глубокую, тихую преданность, смешанную с отчаянием.

— Зато я приобрела самого лучшего в мире монстра-кондитера, уборщика и телохранителя, — парировала я. — И, кажется, я только что начала войну с целой Палатой Теней ради тебя. Так что, считай, мы квиты.

Он снова попытался улыбнуться, и на этот раз получилось лучше.

Выздоровление шло медленно. Он учился ходить заново, его левая передняя лапа плохо слушалась. Но он пытался. И по вечерам, когда я возвращалась с работы, на плите уже грелся чайник, а на столе лежала идеально сложенная в стопку… не пирожков, нет. Ещё не время. Но уже идеально нарезанный хлеб