Замужем за Монстром - Мари Марс

Книга, пущенная с хорошего размаха, шлёпнула его по мокрому носу. Монстр фыркнул и отступил на шаг, явно ошарашенный такой наглостью.

Я вошла в раж. Всё, что было в зоне досягаемости, летело в непрошеного гостя: подушка, пульт от телевизора, одинокий кроссовок. Я металась по комнате, как фурия, крича что-то бессвязное про «аренду», «пирожки» и «святость частной собственности». Я не была сильной. Я не была героиней. Я была просто взбешённой женщиной, защищающей свой очаг.

— Прекрати! Я пришёл с проверкой! — пыталось рявкнуть существо, но в его голосе уже слышались нотки растерянности. Оно отмахивалось от летящих в него предметов, как от назойливых мух, но явно не ожидало такого ожесточённого сопротивления.

Апофеозом стала банка с солёными огурцами, их недавно прислала мама и я не успела ещё унести на кухню. Банка описала в воздухе дугу и — БАМ! — попала ему прямо между глаз. Рассол брызнул во все стороны. Монстр взревел, но уже не от ярости, а от обиды и полной потери понимания происходящего. Он, инспектор Палаты Теней, был атакован, обстрелян книгами и залит рассолом каким-то хрупким человечишкой!

— Варварка! — завопило оно, вытирая с морды огуречный сок. — Я… я на тебя жалобу напишу!

И, пятясь, спотыкаясь о поролон, оно отступило в самый тёмный угол спальни. Его форма затрепетала, стало расплываться, превращаясь в грязную, влажную тень. Через секунду тень стекала в щель в полу, оставив после себя лишь лужу рассола, запах подвала и полный разгром.

Я стояла посреди хаоса, тяжело дыша, с пульсом в висках. В руке я всё ещё сжимала вторую банку. Постепенно адреналин стал отступать, и в ноги начала поступать слабость. Я опустилась на пол, среди обломков своего быта.

И тихо рассмеялась. Сначала нервно, потом всё громче, пока смех не перешёл в истерические рыдания. Я только что отбила свою квартиру у монстра-инспектора. С помощью швабры и солёных огурцов.

Но когда смех стих, пришло холодное осознание. Они не отступят. Они знают. Они уже здесь. И Гриша… если они так нагло пришли с обыском, значит, с ним что-то случилось. Что-то очень плохое.

Я подняла с пола порванную фотографию, где я смеюсь. Та самая, что стояла на тумбочке. И прошептала в липкую, наполненную чужим запахом тишину:

— Держись, Гриш. Я только что объявила им войну. И, кажется, выиграла первый бой.

Возвращение раненной тени

После ухода «инспектора» в квартире повисла не тишина, а звенящая пустота, густо замешанная на запахе рассола, порванного поролона и чужеродной злобы. Я сидела на полу посреди хаоса, дрожа не от страха, а от пост-адреналиновой реакции. Мои руки тряслись, но в груди горел странный, твёрдый уголёк — не ярость, а решимость.

Они не просто наказали Гришу. Они объявили войну. Войну нашему маленькому миру под кроватью. И раз так, то надо готовиться к обороне. Я больше не была пассивной жертвой обстоятельств. Я была хранителем логова.

Первым делом я встала и закрыла дверь на все замки, включая старый, ржавый засов, которым никогда не пользовалась. Потом методично, с холодной ясностью, принялась за осмотр разрушений. Матрас был испорчен, тумбочка сломана, вещи разбросаны. Но главное — они ничего не нашли. Ни одного прямого доказательства «контакта», если не считать следов шерсти и когтей, которые можно было списать на крупную собаку (о чём я, кстати, немедленно и подумала для отчёта хозяйке). Мои «подарки» от Гриши — камушки, перья — были неинтересны громиле. Он искал что-то другое. Магические артефакты? Договор? Записи?

Я собрала все следы Гришиного присутствия, что смогла найти: засохший лепесток, сосновые иголки, даже пыль с его отпечатка на холодильнике аккуратно стряхнула в маленькую шкатулку из-под драгоценностей. Это было не сентиментальностью. Это были улики, которые нужно было спрятать.

Потом я взяла телефон. Мой палец завис над номером Анны. Позвонить, сказать, что дома чрезвычайная ситуация, что мне нужен выходной? Но это означало показать слабость. Открыть брешь. Нет. Нормальность — лучшая маскировка.

Я убрала квартиру. Работа занимала руки и не давала думать о самом страшном — где сейчас Гриша и что с ним делают.

Перед уходом на работу я сделала последнее. Взяла лист бумаги и крупно, чёрным маркером написала: «ГРИША. ЕСЛИ ТЫ МОЖЕШЬ ЭТО УВИДЕТЬ. ПОМНИ, Я ЖДУ ТЕБЯ. ВОЗВРАЩАЙСЯ.»

Я приклеила лист скотчем на внутреннюю сторону двери в спальню, прямо напротив того угла, куда утекла тень инспектора. Пусть видят. Пусть передадут.

Рабочий день прошёл в режиме автопилота. Я улыбалась гостям, варила кофе, перезаполняла сахарницы. Анна похвалила мою собранность. «Видно, что вливаешься в коллектив!» — сказала она. Если бы она только знала, что её новая бариста всего несколько часов назад вёл бой с потусторонним существом с помощью маринованных овощей.

Каждая минута тянулась как резина. Я ловила себя на том, что пристально смотрю на тёмные углы антикафе, не в страхе, а в ожидании. Может, он попытается связаться со мной здесь? Но нет. Только тени от стеллажей и мирно мерцающий экран ноутбука в углу.

Возвращаясь домой, я купила самую дешёвую, но тяжёлую металлическую бейсбольную биту (в спортивном магазине продавец странно на меня посмотрел) и баллончик с перцовым аэрозолем. Рассол был эффективен, но ненадёжен. Нужно было серьёзное оружие. Я чувствовала себя героиней абсурдного боевика, но это было лучше, чем чувствовать себя жертвой.

Квартира встретила меня тишиной. Моё послание на двери было нетронутым. Но кое-что изменилось.

На кухонном столе, прямо по центру, лежал новый «подарок». Не камушек и не листок. Это был клык. Небольшой, острый, цвета слоновой кости, с продольной трещиной. Он лежал на чистой бумажной салфетке. Рядом, каплями, будто кто-то писал кровью, но вместо крови была обычная вода, на столешнице проступил едва заметный узор: стрелка, указывающая под раковину.

Сердце ёкнуло. Я бросилась туда. В тёмном пространстве под мойкой, за банками с чистящими средствами, лежал свёрток из моей же старой фланелевой пижамы. Я вытащила его. Он был влажным и… тёплым.

Развернула.

Там был Гриша. Но не тот, которого я знала. Он был размером с крупную кошку, съёжившийся, его густая шерсть была слипшейся и местами будто выгоревшей, лишённой блеска. На боку темнела длинная, неглубокая, но страшная ссадина, похожая на ожог. Он был без сознания, дышал поверхностно и часто. Один из его верхних клыков был сломан.

— О, боже… Гриш, — выдохнула я, и комок подкатил к