Замужем за Монстром - Мари Марс

вечер мы смотрели какой-то романтический фильм. Герои целовались под дождём. И я поймала себя на мысли, что мне неловко. Не из-за сцены, а из-за того, что я сижу здесь, с существом не из этого мира, и мне… комфортно. Больше чем комфортно.

Я украдкой посмотрела на Гришу. Он смотрел на экран с таким серьёзным вниманием, будто разгадывал сложнейшую научную проблему.

— А что ты чувствуешь, когда… ну, когда видишь такое? — не удержалась я.

Он повернул ко мне свою лохматую голову.

—Запах мокрой одежды и эмоциональную нестабильность. Не самое гигиеничное занятие.

Я рассмеялась, но потом он добавил, и его голос стал тише:

—Но я понимаю импульс. Желание быть так близко к другому существу, что границы стираются. Делиться теплом. Мы… мы так не делаем. Но я думаю, это должно быть приятно.

Наша жизнь состояла из таких вот моментов. Из утра, когда я просыпалась и находила на тумбочке свежесобранный из капель росы с подоконника «бриллиант». Из вечеров, когда он слушал мои рассказы о глупом начальнике или злой учительнице из детства, и рычал так, что дребезжали стёкла, но в его глазах читалось только сочувствие.

И однажды ночью я проснулась от того, что мне приснился кошмар. Не страшный, просто неприятный. Я ворочалась, и сквозь сон почувствовала, как одеяло, будто по собственной воле, натянулось на меня плотнее, укутав плечи. А из-под кровати донёсся тихий-тихий напев. Ни слова, просто мелодия. Грубоватый, хриплый голос ворчал что-то успокаивающее, как колыбельную испуганному ребёнку.

Я не стала шевелиться, притворилась спящей. И в тот момент, слушая этот нелепый, трогательный напев, я всё поняла.

Это было уже не просто дружба. Не благодарность и не привычка. Это было что-то большее. Что-то тёплое и огромное, что пустило корни в моей разбитой жизни и расцвело самым неожиданным цветком.

Я лежала и слушала, как монстр под моей кроватью поёт мне колыбельную. И знала, что нигде мне не будет так спокойно и так правильно, как здесь. Ведь самое страшное чудовище в моей жизни оказалось самым нежным существом, которое я когда-либо встречала. И я, кажется, влюбилась в него по уши.

Проблемы только начались

Идиллия длилась чуть больше месяца. Ровно столько, чтобы я начала забывать, что такое постоянная тревога. И ровно столько, чтобы мир решил напомнить мне о своей любви к равновесию — через неудобства.

Первым звоночком стала соседка снизу, тётя Валя. Она подловила меня у почтовых ящиков, скрестив руки на выпяченной груди, с лицом, выражавшим праведный гнев и преждевременную победу.

— Алиса, дорогая, — начала она сладковатым тоном, от которого по спине побежали мурашки. — У нас разговор серьёзный.

«Дорогая» у неё всегда звучало как «негодяйка».

— Я слушаю, тётя Валя.

— У тебя там… что, собаку завели? Огромную, судя по топоту? — она прищурилась.

У меня ёкнуло сердце.

—Нет, какая собака… Я одна живу.

— Странно, — соседка протянула слово. — А то у меня ночами потолок ходуном ходит. То грохот, то будто что-то тяжёлое волокут… А вчера, — она понизила голос до конспиративного шёпота, — я слышала… рычание. Дикое такое. И не по-собачьи. И смех! Женский смех и этот… рокот. Я думала, у тебя телевизор громко, постучала — тишина. А звуки-то идут.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Рычание. Смех. Это было вчера. Я рассказывала Грише про своего школьного обидчика, а он так возмущался, что начал ворчать, а потом я рассмеялась его шутке про директора-гоблина… И да, он, кажется, пару раз топа́л лапой от негодования.

— Это… фильмы, — выдавила я. — Я смотрю ужасы. С мощным сабвуфером. Извините, больше не буду.

Тётя Валя посмотрела на меня с нескрываемым недоверием.

—Смотри, дорогая. А то квартиру ведь снимаешь. Не ровен час, хозяйка узнает, что ты тут зверинец устраиваешь… Она у нас строгая.

Это было вторым, уже набатным звонком. Хозяйка, Галина Петровна, женщина железной воли и советской закалки, появлялась раз в полгода, чтобы проверить сохранность своего имущества — хрустальных слоников и потёртого, но «дорогого, из ГДР» ковра. Визит был назначен на послезавтра.

Я влетела в квартиру как ураган.

—Гриша! Кризис!

Он вылез из-под кровати, смахивая с уха паутинку. Увидев моё лицо, его уши прижались к голове.

—Что случилось? Кто тебя обидел? Назови имя, и его носки навсегда будут теряться в пространстве между стиральной машиной и сушилкой!

— Хуже! — я схватилась за голову. — Нас раскрыли! Ну, почти. Соседка снизу жалуется на шум. Рычание, топот… И завтра придёт хозяйка. Если она что-то заподозрит… Она меня выселит! Нас выселит!

Гриша замер. Его мохнатая грудь перестала вздыматься. Казалось, он даже потемнел на пару оттенков.

—Выселит? — переспросил он глухо. — Из логова? Но… мы же платим аренду. Я даже вчера нашёл твою старую монету 1965 года и положил её в копилку.

— Она не знает про тебя, Гриш! Для неё ты — несанкционированное животное, нарушение договора, угроза её слоникам! Она поднимет такой шум… Нас с тобой точно разлучат.

Последнее слово повисло в воздухе тяжёлым, ледяным комом. Мы смотрели друг на друга, и впервые за всё время в его глазах я увидела не беспокойство, а настоящий, животный страх. Тот же страх, что сковал и меня.

— Я… я могу стать тише, — прошептал он. — Я могу не двигаться, когда ты не дома. Вообще не двигаться. Я научусь.

— Это не только в звуках дело, — я опустилась на пол рядом с ним. — Она придёт, будет всё осматривать. Увидит царапины на паркете у кровати… Запах… У тебя особенный запах, знаешь? Как осенний лес после дождя и… тёплой шерсти.

Он смущённо понюхал своё предплечье.

—Я могу не пахнуть. Временно.

Мы провели весь вечер в лихорадочных приготовлениях. Я задвигала кровать, чтобы скрыть самые заметные царапины. Гриша, сжавшись до размеров крупной собаки (что давалось ему явным напряжением), вылизывал паркет, пытаясь языком, похожим на наждачную бумагу, соскрести следы своих когтей. Мы проветривали квартиру до состояния ледника, пытаясь выморозить его уютный аромат.

Наступил день икс. Галина Петровна вошла с видом ревизора из классической комедии. Щурилась, водила пальцем по поверхностям в поисках пыли, цокала языком, рассматривая уголки ковра.

— Живёте аккуратно, — нехотя признала она, и моё сердце ёкнуло от надежды.

И тут её взгляд упал на подоконник в спальне. На нём стоял тот самый «бриллиант» из росы — идеально