Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

И я не представляла, как это «нечто» может существовать в данном недоразвитом мире. Потому я даже перестала себя жалеть и, убирая непослушный локон за ухо, осторожно обернулась вполоборота и спросила:

— Покажешь в действии?

Питер замялся. Он пытался найти сто и одну причину, чтобы этого не делать. Ведь за окном была глубокая ночь, а я явно шаталась от потери крови.

Только мне не хотелось закрывать глаза. Не хотелось вновь нырять в пучину собственных беспросветных мыслей.

Оттого я правдами и неправдами заставила рыжеволосого, долговязого мальчишку выйти со мной на улицу, чтобы Пит показал мне свою «домашнюю работу» по рунам. Ту самую, которую он, как оказалось, мастерил целый месяц для любимого наставника.

Наутро ему предстояло сдавать проект, а я с мрачным хохотом тащила бедолагу взрывать мусорные баки в подворотне, как истинная психопатка, которой просто не спится.

И когда первый взрыв разорвал тишину — снопы искр вспыхнули, обрушились дождём по кирпичной стене, — мне даже на миг показалось, что внутри тоже что-то разорвалось. Но не от боли — от облегчения.

Пустоту, что гудела во мне последние дни, заполнил свет. А я стояла, вжавшись в холодную стену, с блестящими от азарта глазами и поняла: этот артефакт, будь он проклят, действительно чего-то стоил.

Питер, поражённый до кончиков ушей, покрасневших от волнения, повернулся ко мне с ярким блеском в малахитовых глазах и выкрикнул:

— Работает. Оно правда работает!

После увиденного мы уже ликовали вместе — как дети, как безумцы, как те, кому нечего терять. А я даже помогала мальчишке скорее перезаряжать кольцо, напитывая его магией, чтобы повторить наш эксперимент ещё раз.

— Давай ещё раз, — выдохнула я и сама не узнала свой голос: в нём звенел восторг, такой живой, что он отзывался дрожью где-то под рёбрами.

А Питер лишь улыбнулся мне той самой светлой улыбкой, освещавшей нам целый переулок. И мы снова бросили кольцо в темноту.

На этот раз мне даже показалось, что взорвалось не оно, а я.

Так грохот с хохотом у нас звучал стройным хором в тех мрачных подворотнях, где обычно гулял только ветер. Однако нам в тот момент было плевать, мы раскрашивали эту ночь, всем назло, более яркими красками. Даже несмотря на доносящийся из распахнутых окон злой рык:

— Стражей на вас нет! Рассвет скоро, а они спать не дают! — выпалил древний старик, высунувшись из окна почти по пояс, чтобы вслед нам, смеющимся без устали, бросать отборный мат и проклятия.

Однако, несмотря на всё произошедшее, я с ухмылкой на губах вровень шагала в ногу с парнем, который, сам того не зная, заряжал меня своей неуёмной страстью к жизни. Пусть и на грани фола.

— Знаешь, а мне понравилось, — ухмыльнулась я, ловя розовые лучи рассвета на лице с тихой благодарностью выжившего. — Научишь меня делать подобное?

Питер в ответ лишь глубже утопил руки в карманах слишком больших брюк и хмыкнул, покосившись на меня из-под отросших рыжих кудрей изумрудными глазами:

— Если хочешь учиться, вступи уже в Магистериум, Лили. И не придётся мне ради тебя больше воровать фолианты из библиотеки! — так недовольно фыркнул тот, кто, правда, ведь давно меня соблазнял взять и раскрыться.

Плюсы при этом мне всё равно казались слишком бледными на фоне моих ярких страхов. Ведь на деле вся моя бравада и бесконечная вера в себя закончились ещё где-то в первый же год проклятой жизни, когда меня раз за разом без пощады втаптывали в грязь.

Я испивала боль, как воду, а моя кровь лилась чаще, чем дождь — и это из-за обычных людей, лишённых даже тени власти. Думать о том, что все маги будут столь же добры ко мне, как Питер, было наивно. Несмотря на их иммунитет к моему проклятию.

Оттого я предпочитала лишь коротко качать головой и упрямо чеканить свои слова и шаги по разбитым мостовым города:

— Обойдусь. А ты не умрёшь, если притащишь мне ещё одну книжку, — говорю я, подкуривая сигарету пальцами, которые давно не могли срастись правильно. Они щёлкали огнивом, как зубы в зимней стуже, с мольбой о малейшей искре. Но я добилась своего, как и всегда.

— Ну а я возьму тебя в долю, — продолжала я с усмешкой, — когда начну продавать подобные побрякушки втридорога обычным зевакам. Тем самым, которым так же, как и мне, бывает страшно в Ножевых переулках.

— Продажа волшебных артефактов вне закона, Лили, — прошептал друг так, словно встречающий нас рассвет мог нас подслушать.

Естественно, Магистериум, по приказу «великого и могучего» короля, запретил артефакты, потому что они могли бы дать силу простолюдинам. Им было легче держать людей в страхе и зависимости, если доступ к магии оставался монополией лишь для избранных.

А Питер был сиротой и тоже выживал, как мог, в этом жестоком мире. И я знала, что денег от его подработки в тюрьме едва хватало на оплату облезлой комнатушки, где он возился с моими ранами, да на дешёвую еду из забегаловок. Так что дополнительный заработок явно для него был не лишним.

Однако мальчишка озирался по сторонам с той комичной тревогой, которую я уже знала наизусть и над которой больше не могла смеяться. Будто сейчас, из-за какого-то уличного фонаря, должен был вынырнуть страж и арестовать нас обоих лишь за одни эти мысли.

Потому улыбка моя была тонкой, как лезвие. Здоровое плечо дёрнулось вверх, потом вниз с той дерзкой, беспечной манерой, что давно стала моей бронёй, выточенной из боли и упрямства.

— Именно поэтому я и не собираюсь присоединяться к Магистериуму, глупенький, — промурлыкала я, выпуская из лёгких плотные струи дыма. — Ведь я почти что призрак. А призраки могут делать всё, что захотят.

Я приблизилась к нему, взяв под руку парня так, точно собираясь рассказать ему самую опасную тайну на свете:

— И знаешь, чего я хочу прямо сейчас, Питер?..

— Ч-что?.. — с ужасом прошептал краснеющий от одних мыслей о чём-то незаконном парень с огромными, наивными глазами.

И я, выдержав паузу, со всем театральным изяществом взмахнула волосами, словно шлейфом уходящей ночи, прищурилась с хищной нежностью и шепнула на выдохе:

— … Вафли. С клубничным сиропом!

И мой яркий смех от его вытянувшегося лица был невероятно гармоничен в букете с той болью, которая и не думала меня отпускать так