Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

class="p1">К счастью, в их руки я больше не попадалась. Ведь бег по крышам стал для меня делом таким же привычным и простым, как чистка зубов по утрам. Ничего приятного, но необходимо, если хочешь продолжать делать то, что законом не приветствуется. А я именно этим и занималась в столице Гвиннет — с завидным упорством и отсутствием самосохранения.

К несчастью, выстроить что-то большее, чем жалкий теневой бизнес, в одиночку оказалось почти невозможно. Потому что каждый раз, вылезая из укрытия, я играла с судьбой в лотерею: выигрышем могла стать пара монет, проигрышем — нож под ребро. Ведь покупатели на мои работы находились, однако их контингент был далёк от звания «приличного общества».

Мой браслет, призывающий фантомный кинжал, стал главным бестселлером в преступном мире даже слишком быстро. И потому покупатели, желающие «помочь», «поддержать талант» и скупить партию оптом, всплывали подозрительно легко.

А я слишком хорошо понимала, что в мире, где каждый по умолчанию сам за себя, подобный альтруизм всегда за версту вонял скрытой выгодой. Но если я хотела двигаться дальше, создавать и развиваться, а не шастать по опасным кварталам, уговаривая очередного барыгу перестать торговаться из принципа, мне всё равно нужно было рискнуть.

Так я и вышла на Винсента Шера.

Того самого Шера, о котором шептались вполголоса с завистью, вперемешку со страхом. Он был главой нескольких скандальных, но процветающих заведений столицы.

Это был щенок некогда известного криминального авторитета — Роберта Шера. И, судя по слухам, тот долгие годы точил из сына идеального наследника. И следы тех уроков были видны всем невооружённым глазом.

Глазом, которого у Винсента больше не было. Просто отец посчитал его «слишком смазливым» для той роли, что должна была держать в страхе весь город.

Вот он и создал это чудовище. А чудовище выжило, выросло и заняло трон, убив своего создателя.

Впервые я увидела Винсента на вечеринке в его клубе — среди белых балдахинов, потоков дорогого алкоголя и толпы хищных друзей, которые галдели вокруг него, словно пчёлы у улья.

Он сидел в полумраке, откинувшись на диване, и с тотальным равнодушием следил за танцующими шлюхами, что изворачивались перед ним на излом, лишь бы угодить.

Одиночка в толпе. Человек, которому опостылело всё: вино, власть, женщины, даже собственное имя. Казалось, ничто уже не могло его удивить.

Ему было всё равно и в тот миг, когда меня притащили к нему его охранники. Пойманная на шпионаже, с разбитой губой и гордостью выше крыши, я яростно отбивалась и требовала меня выслушать, но он даже не шелохнулся.

Ему было плевать.

Но когда я активировала один из браслетов-артефактов на запястье, и двое громил, удерживавших меня, рухнули к моим ногам, судорожно извиваясь во всполохах молнии, он наконец ожил.

Ничего не сказал, не дёрнулся, просто чуть наклонил голову, оценивающе, с ленивым любопытством. И почти неуловимо усмехнулся. Но в этой улыбке впервые мелькнуло нечто, похожее на интерес.

Только из-за него теперь предо мной сидел этот вышколенный аристократ, ладно сцепивший руки-кувалды на коленях. Зверь, искусно скрывающий свою жестокость за масками контрастов: чёрный костюм, но белые волосы. Чёрная полоса кожи на глазу, но белые старые шрамы.

Он был страшен, как сама Смерть… И именно этим, несомненно, цеплял меня.

Но я бы ни за что не сунулась в его логово змей, если бы заранее не выведала главное: Винсент был магом. А значит, должен был понимать, с чем имеет дело. И я была достаточно глупа, чтобы нагло заявиться на пороге его клуба, прекрасно зная, что обратной дороги может уже не быть.

Только мой риск оказался оправдан.

В какой-то момент Винсент всё же очнулся, и что-то в нём переключилось: пока я рассказывала о своих наработках, взгляд единственного вороного глаза стал живым, цепким и до тошноты внимательным к мелочам.

Его пальцы, шершавые от старых ожогов, скользили по артефактам с почти интимной осторожностью, но вопросы он задавал сухие, профессиональные и лишь по делу.

Тогда-то я и поняла, что внезапно нашла того, кто, пусть не сразу, но осознал цену и ценность моей работы, как немногие из моих покупателей.

И когда он наконец поднял взгляд с украшений, голос его был тихим, ровным, но именно потому опасным:

— Почему ты занимаешься этой грязной работой, красотка?

Это был самый простой из его вопросов после череды технических уточнений о работе моих артефактов. И я парировала всё с лёгкостью, но теперь так явно спотыкалась, осознавая: этот парень привык смотреть не на обложку, а сразу лез в содержание.

В ответ я красноречиво перевела взгляд за его плечо, туда, где на диванах извивались в пьяном экстазе всё те же живые куклы, ублажающие сейчас его дружков. Тех самых, что косились на нас уже час, хотя Винсент изначально сказал им, что я не займу у него больше пары минут.

— Есть работа и похуже… — протянула я, призрачно ухмыльнувшись. — Так ты покупаешь товар или нет, красавчик?

Ему явно понравилась моя ответная дерзость. Он криво усмехнулся, и глубокий, уродливый шрам на его щеке натянулся — до жути обаятельно.

— Покупаю, — проговорил он хриплым, прокуренным голосом. Винсент сделал паузу, тяжёлую и многозначительную, прежде чем добавить: — Но не эти безделушки. А тебя…

И от этого понизившегося регистра мурашки табуном прошлись по моей спине. Я же тщетно искала в его взгляде хотя бы намёк на проклятие, но там зияла холодная ясность.

Зато он, похоже, без труда читал с моего лица всё, что хотел. И именно поэтому спокойно, почти лениво завершил затянувшуюся паузу:

— … Мне не помешал бы такой артефакторик. Ты бы приносила мне свои игрушки, а я бы уже продавал их по той цене, которую они заслуживают.

Он потянулся к стакану с тёмной жидкостью, больше не глядя на меня. А я, вопреки логике, не отрывала глаз от змеиной вязи татуировок, что оплетали его пальцы и скользили вверх под чёрные манжеты рубашки. В них ясно читались магические руны, переливающиеся в неоновом свете клуба, точно зыбкий песок в вечном гипнотическом движении.

Моё сердце билось громко, тревожно, как барабан в ритуальную ночь. Я почти не дышала, а он, наоборот, расслабленно откинулся в кресле, сделал глоток и, вздохнув, будто делал одолжение, произнёс с циничной небрежностью, которая была ему к лицу:

— Разумеется, мой процент с продаж будет не менее сорока. Согласна, цветочек?

Уголок губ дёрнулся сам собой — рефлекторно, нервно. Этот тик появлялся у меня всякий раз, когда