Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

Наверное, я просто не оставила ему выбора. Ведь он так сокрушительно вздыхал и лишь глубже всё погружался со мной в это безумие.

И страсть — ошибочна, я прекрасно знала это и сама. Но вся прелесть запретов заключалась в отчаянном желании их нарушить. И в пульсации тела под приглушённый стон, который мы больше повторить не сможем.

Так я хватала каждую искорку его с упоённой жадностью смертника, наслаждаясь каждым чёртовым моментом. Ведь пока мы бились на тех простынях в экстазе, я не находила, что ещё могло дать мне повод почувствовать себя по-настоящему живой.

Пусть я упрямо повторяла себе: «Я держусь, я держусь», но из груди неизменно вырывался сладостный, рваный стон, который дрожью проходил по всему телу от его восхищённого взгляда.

Так, зарываясь в чёрный шёлк волос, я даже была практически благодарна той, кого презирала. Ведь улыбка его, подобно мечу, лишала меня всяких прав, когда он так поразительно нежно целовал меня в плечо и поднимал на руки с тем трепетом, как будто я была не проклятием вовсе, а его благословением.

А после он бесцеремонно сорвал меня с постели и потащил в душ. Но не для того, чтобы закончить, а чтобы утонуть вместе со мной ещё раз. На этот раз — под обжигающе горячими струями, где плотный, влажный пар вежливо и тактично скрывал следы нового, дикого возгорания между нами.

И это было действительно увлекательное безумие.

Ведь я, ударяясь спиной о влажную плитку, шептала судорожно, хватая губами его дыхание:

— Ещё… ещё… и вечность — вот так… Пожалуйста.

Так тот миг стоил для меня, кажется, больше, чем все прожитые годы на этой крохотной планетке на отшибе галактики.

А с рассветом, замерцавшим за окном, мне так явно захотелось умереть. Потому что мы лежали там — нагие и изувеченные этой любовью, с бурным дыханием и безумием в крови, — и мне было мучительно больно осознавать: всему этому вскоре настанет конец.

И даже сквозь пелену страсти и усталости я так неизменно точно поймала тот миг, когда он ушёл на минуту в ванную. Этого хватило, чтобы я смогла сделать всё, чтобы выйти из этой комнаты живой.

Ведь я знала: ещё чуть-чуть, и его перемкнёт. Точно так же, как это было и со всеми иными до него.

Однако пока я не желала думать об этом. Мне было вполне достаточно просто лежать на его плече и бездумно рисовать на груди несуществующие узоры тех мечтаний, которым было не суждено сбыться.

— Эта ночь не должна заканчиваться. Останови её, пожалуйста, — шептала я слова, не имеющие никакого смысла и силы.

Они могли вызвать разве что эту тень ухмылки на лице уставшего дракона, который лишь крепче прижал меня к себе, уткнулся губами в мои волосы и тоже промурчал что-то не особо осуществимое:

— Зачем? Если эта ночь может перерасти в не менее прекрасное утро, которое мы с тобой благополучно проспим. А после будет не менее чудесный день, в котором я отведу тебя на завтрак…

— … Я бы не отказалась сейчас от вафель с клубничным сиропом.

Я дышала с ним в такт, медленно, глубоко, будто хотела пропитать все альвеолы его запахом. Этой невозможной нежностью, что сквозила между пальцев, пока он так мирно гладил меня по спутанному вороху чернильных локонов, а не пытался их вырвать да ударить меня побольнее.

От него подобного сейчас, к сожалению, я бы не вынесла. Потому что этот раз казался каким-то особенным — из-за взгляда его сонно-счастливого, который я неизменно чувствовала, гуляющим по моему телу, освещённому первыми лучами рассветного солнца.

До невозможности красивый и хрупкий момент, когда он с такой теплотой кивнул и тут же прибавил:

— В «Шато Ле Нор» самые вкусные вафли. Туда и сходим, да? — с лёгкостью придумывал он нам общие планы, когда я так неутешительно ухмылялась. И даже подняла на него вновь глаза, полные безмолвной тьмы и невысказанной правды.

— Вообще-то самые вкусные вафли готовлю я. Только по особым случаям, когда я… действительно счастлива, — выдаю я ему свой маленький секрет, который откровенно заставляет его тихо засмеяться и притянуть меня к себе ещё ближе.

— Тогда твои вафли станут моим самым любимым завтраком… — пробормотал он, до последнего сражаясь со сном, который делал веки его тяжелее свинца с каждой секундой. — … Но я, наверное, забегаю вперёд, да? Потому что сейчас… сейчас я просто хочу уснуть. С тобой. А остальное потом… потом…

И Ксандер всё же уснул. Пусть и не без помощи моего снадобья, которое я подмешала ему, пока он отходил.

Теперь же, оставшись один на один с этим беснующимся, сбившимся с ритма каменным сердцем, я всё ещё лежала рядом с ним, вслушиваясь в ровное, глубокое дыхание, будто в колыбельную, которую мне никто и никогда не пел.

А зимнее солнце всё так же светило в окно. Его руки — красивые, мягкие, лучистые — оставляли на моей одежде и коже нежность: такую хрупкую, но нестираемую. Такую бессмысленную, но всем нам, людям, необходимую. И мы с памятью её берегли, чтобы она берегла нас в самые одинокие из ночей.

Вскоре мне всё же пришлось подняться с кровати, молча собрав себя и вещи по частям. Но я всё равно непростительно долго и глупо топталась у выхода, с неуверенностью девочки-подростка решаясь на странный, необоснованный поступок.

Я решила украсть у него не только ночь, но и один сувенир на прощание: его серебряные часы на цепочке. Казалась простая мелочь, но я крала не вещь — я крала воспоминание.

Взамен же я оставила часть себя, положив в карман его пальто уже свой браслет-артефакт: простой обруч с высеченными на нём магией рунами. В его серебро было вплетено защитное заклятие от случайного ножа-бабочки под ребро. Это была моя новая разработка — ещё довольно сырая, но я уже успела невольно проверить её на себе и знала: она работает.

И, закрывая за собой дверь, я никак не могла вытравить из груди эту вязкую, глухую тоску. Но, шагая по морозу, я всё равно без конца прокручивала в голове воспоминания прошедшей ночи, которые клеймом отпечатались во мне.

Ведь кожа, волосы и пальто — всё впитало его духи. И это, казалось, тоже было сродни пытке. Потому я остановилась посреди широкого моста и, вцепившись яростно в перила, умоляюще прошептала:

— Перестань. Хватит. Выдыхай.

Мир перед глазами, словно саваном, был