Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

Винсент же за полгода совместной работы стал для меня не просто партнёром, а почти приятелем — единственным, кто раз за разом оправдывал риск моего доверия. Хотя его опека порой граничила с собственничеством: он цинично называл это «защитой инвестиций», ведь его конкуренты не раз пытались переманить меня на свою сторону.

Потому теперь я так понимающе вздыхала, откидывая голову на подушки дивана, и отрешённо произнесла:

— Его заказ на столе в спальне. Можешь забрать и отнести Винсенту. Разрешаю деньги за эту поставку оставить себе.

Пит с выпученными глазами отмахнулся, будто моё предложение было почти оскорблением:

— Не нужны мне твои деньги, глупая!

Я в тот миг лишь усмехнулась, прекрасно видя, как парень отчаянно хотел, чтобы его слова оказались правдой. Но оставаться всё тем же добродушным альтруистом, с которым я познакомилась когда-то в тюрьме, он уже не мог себе позволить.

— Конечно, нужны. Напомни-ка, сколько стоили те твои «очень важные» дополнительные занятия у любимого наставника?

Я точно попала в яблочко, ведь знала, куда бить.

Учёба в Магистериуме отнюдь не выходила дёшево для сироты, который жил на вечных подработках и остатках веры в добро. Ту его дурацкую ночную вахту в Цитадели я заставила бросить первой, иначе он бы сам сгнил в той тюрьме.

Потому мы и спасали друг друга по очереди: он — когда я снова шла ко дну, я — когда он пытался остаться хорошим в мире, где за доброту нередко платили кровью. Так и жили, менялись ролями и делили поровну подачки судьбы.

Но мне теперь на всё, что хотела, всегда хватало денег. Ну, разве что кроме чувства, что сейчас захлебнусь от счастья и умру.

Питеру — нет. Ему было на порядок сложнее, чем мне. И потому, глядя, как знакомо краснели щёки на веснушчатом лице, мне было отнюдь не жаль вновь твёрже произнести:

— Бери, не думай. Принесёшь мне парочку новых фолиантов из вашей библиотеки, и сочтёмся.

Он смущённо кивнул и, чтобы скрыть неловкость, перевёл взгляд на мой стол. Гора кип хаотично собранных книг, исписанные листы, чертежи артефактов, которые я мучила ночами без сна, — всё это, казалось, жило собственной жизнью. И в глазах Питера на миг мелькнул зелёный огонёк зависти.

— Я до сих пор не понимаю, как ты разбираешь материал, за который у нас не все преподаватели-то берутся? — выдохнул он раздражённо, почти с досадой.

Я ухмыльнулась, хотя синяки под глазами, лопнувшие капилляры и сдающая нервная система говорили сами за себя.

Пусть я и была самоучкой, но вечно делала семимильные шаги в обучении. Я просто не могла позволить себе остановиться. Ведь стоило замедлиться хоть на миг, и эта человеческая ущербность начинала вновь грызть меня изнутри, напоминая, кем я когда-то была. И кем не стану.

Потому мне оставалось лишь потрепать друга по его рыжим кучеряшкам и сознаться:

— Как и прежде, Пит. С большим трудом, — выдохнула я, но тут же сменила тон, чтобы не дать нам обоим утонуть в тяжести этого признания: — И у тебя тоже получится, если будешь не на свидание с Шарлоттой бегать, а заниматься больше!

Мой щелбан по его лбу заставил парня фыркнуть, но тут же улыбнуться в ответ. Ведь недавно Питер всерьёз умудрился влюбиться в официантку из забегаловки, куда мы по выходным традиционно приходили за дозой сахара. А теперь он ходил туда ещё и затем, чтобы томно, обречённо вздыхать над своим личным проклятием.

Потому, хлопнув себя по коленям, Пит резко сменил тему, тут же назначив новый курс:

— А тебе, наоборот, нужен свежий воздух и тонна углеводов. Так что пошли уже, вафли сами себя не съедят!

Я поднялась за ним следом, всё ещё потрескавшаяся изнутри, точно фарфор, но решившая пережить эту бурю чувств хоть с намёком на достоинство. Потому лишь качнула головой:

— Не хочу вафли. Обойдусь яичницей с беконом.

Только Пит с таким посерьёзневшим взглядом смотрел мне вслед, понимая по одной этой фразе, что всё же не была я в порядке.

Конечно же, не была.

Но и говорить по душам я не хотела. Проще было кивать и слушать о его лекциях, тренировках с наставником и глупых спорах с одногруппниками по пути к трактиру. Всё что угодно, лишь бы вновь не тонуть в воспоминаниях.

И Питер умел отвлекать. Он сам был как солнечный зайчик в этом мрачном мире — человек-улыбка, человек-полёт. Вечно в движении, с руками, размахивающими будто собирался взлететь, и заразительным смехом, который делал мир вокруг чуточку светлее.

Ведь он горел. И его огня хватало, чтобы и всем остальным, включая меня, снова захотелось хотя бы попытаться жить, видя его нескончаемый запал в глазах.

Неудивительно, что и Шарлотта — блондиночка, неустанно накручивающая локоны на пальцы, растаяла. Тем более после букета роз, «одолженных» в цветочной будке.

Розы зимой стоили целое состояние, но Питер, раздражённо сцепив зубы при виде цены, всё же решил, что ради улыбки возлюбленной можно грабануть даже королевскую оранжерею.

А теперь он возвращался к нашему столику, сияя так, будто совершил подвиг, достойный баллады, а не мелкую кражу.

— Она согласилась пойти на свидание, Ли! Я месяц этого добивался! — тонким, визжащим шёпотом признался сверкающий ярче зимнего солнца друг.

Моя улыбка вышла искренней — редкий случай. Но, прожёвывая горячий бекон, я не удержалась от привычной колкости:

— Поздравляю!.. Но в следующий раз лучше кради алмазы, чтобы сразу перейти к свадьбе.

Питер захлебнулся соком так, что тот брызнул у него из носа. Он сделал страшные глаза, шикнул на меня, но в ту же секунду натянул на лицо широченную улыбку, потому что прямо к нам летела Шарлотта.

Казалось, она хотела сесть за столик, но, увидев меня, передумала. И уже тогда я знала: она возненавидит меня не только из-за проклятия, а ещё и из принципа. Той самой девичьей, ревнивой ненавистью, которую невозможно скрыть. Шарлотта так долго его отшивала, явно полагая, что, обедая с Питером, я непременно имею на него виды.

Несмотря на это, девушка всё равно была вполне милой. Она действительно пыталась скрыть ко мне свою неприязнь, когда принесла дополнительную порцию оладий для рыжего подхалима.

— За счёт заведения. Иначе скоро совсем истощаешь со своими тренировками! — пропела Шарлотта с напускной заботой, ловко пододвигая дымящуюся тарелку к его рукам.

На деле Пит уже давно перестал быть