Дочь Ненависти: проклятие Ариннити - Елизавета Девитт

покрыт толстым слоем снега. Я же смотрела вдаль и видела лишь далёкое синее море, которое шептало мне с неутешительным вердиктом: после такой ночи нельзя было остаться прежней.

К (не)счастью, она осталась позади. Мне же оставалось переступить через собственные чувства и идти дальше.

Только чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, я всё же не удержалась. Взгляд сам вновь скользнул к тонкой вязи минутных стрелок украденных часов.

Руки нащупали изящную резьбу на крышке, которую я не заметила сразу в полумраке: на ней был изображён дракон. Я провела по нему пальцем и осознала горькую иронию: один дракон уже служил для меня ошейником, а теперь я зачем-то собственными руками застегнула на своей шее новый.

Глава 7

За королей и грязь

Утро грубо целует в голову, обжигая холодный лоб.

Сыро. Ветер даёт пощёчины. Дотянула бы до весны…

И совсем ничего не хочется. Возвращаюсь. Ещё плесни?

А, как только допьём бордовое, снова на спину взвалим крест.

Вспоминай меня, как утопленник вспоминает озёрный плеск.

© твоя темнота.

Я возвращаюсь в привычную жизнь с грохотом, выбивая дверь, потому что потеряла ключи. Потерялась и сама. Сумка летит на диван, взгляд в сторону пошарпанной кухни, но вафли печь совсем не хочется. Хочется залезть в постель и забыться на десятилетие, жалея своё проклятое человеческое сердце.

Раньше моё помешательство проходило с первыми утренними лучами солнца. Теперь — нет. Ариннити явно нашла новый изощрённый способ пытки: я засыпала и просыпалась с мыслями о нём.

Я металась по комнате, как запертая птица, запоем читала книги, пытаясь уловить хоть какой-то смысл, но всё вертелось и кривилось до нелепости. Только ни разу я не пожалела о произошедшем.

Ведь я заболела им по-настоящему. В горячке даже молилась, чтобы нашла, наконец, своё эфемерное счастье. Просто хотела лично выбить ему все зубы за то, что оно маячило, пело на горизонте, но сдохло в местной канаве реальности, которая была ко мне слишком сурова.

На третий день, когда в выбитую дверь скромно постучали, я даже не шелохнулась. Лежала вниз головой на диване, уставившись в окно, будто оно могло предложить мне хоть какую-то цель для существования.

Я жила на негостеприимном чердаке старого дома, самом уютном из всех своих убежищ. Добраться сюда можно было лишь по тайной лестнице, известной только мне да немногим посвящённым жильцам дома.

Это место я ценила за безопасность. Если кто-то, окрылённый мнимой любовью, стучался к соседям, пытаясь выведать, где та самая девушка с вороновыми волосами, то нарывался лишь на стройный хор мата. Ведь за молчание жильцам я платила куда больше, чем за сам чердак.

Так что, услышав стук в дверь, я почти не сомневалась: это был Питер. Никому другому просто не дали бы подняться.

Рыжеволосое чудо осторожно приоткрыл дверь — ту самую, что больше не закрывалась как следует, — и привычно шагнул внутрь, бросив:

— С каких это пор тебе стало плевать на замки, мисс Паранойя? — вольготно пересекая единственную комнату, прокомментировал очевидную несостыковку с моими привычками тот, кто всегда был мне ближе прочих.

И, заметив меня в перекошенном состоянии, он вскинул брови, а насмешка на лице сменилась тревогой.

— Назови это экспериментом по доверию к миру… Как видишь, он провалился, — пробормотала я, скидывая ноги со спинки дивана и заставляя себя сесть нормально.

Плевать, что голова кружилась от любого резкого движения.

Выглядеть слабой перед тем, кого я привыкла считать едва ли не младшим братом, было непозволительно. Но Питер, переняв мою наглость, больше не спрашивал разрешения. Он просто пересёк комнату и без стеснения приложил прохладную ладонь к моему лбу, заставив меня недовольно фыркнуть от его непрошенной заботы.

— Ты что, заболела? Говорил же: ходить зимой без шапки — чревато!

«Малыш Питер» за годы нашего знакомства вырос из этого прозвища, вытянулся, повзрослел и обрёл голос, в котором теперь звенела не писклявость, а уверенность. Он был студентом последнего курса в Магистериуме, моим другом и соратником в делах артефакторики.

— Прекрати, Пит. Я в порядке, — бурчала я, закатывая глаза и отмахиваясь от его утрированной заботы.

Парень только фыркнул, но цепко осмотрел мой бардак глазами цвета изумрудов. Он сразу выхватил из фона разбросанные бутылки, пустые бокалы и намёки на недопитые сожаления.

Иногда я действительно запивала проблемы. Топила их в чём-нибудь покрепче, чем моя беспомощность. В тот день, когда встретила своего дракона, тоже пыталась, но, похоже, в нём я нашла градус на порядок выше, чем в любом самогоне. А теперь меня трясло, выворачивало и бросало из крайности в крайность, как пьяницу на ломке.

Однако сейчас я была трезва, как стекло. Пусть и битое.

— Не пойму. Температуры вроде нет, но выглядишь ты так, словно из ада[1] выбралась, — произнёс Питер очередное клише.

Я усмехнулась, но несколько криво. Потому что голодные укусы любви так просто не проходят. Вон те, на моей шее, отчётливей всего. Однако кто, кроме него, на мне найдёт их? Ведь я прятала тело за мешковатым свитером с мужского плеча, а вывернутую наизнанку душу — за смешливым тоном:

— Не утрируй. Я всё ещё выгляжу лучше, чем ты после своего экзамена по рунам.

Питер закатил глаза на мою жалкую попытку перевести стрелки. Хотя, по правде говоря, он и вправду выглядел как восставший мертвец после той ночи, когда их бросили в зимнем лесу в полнолуние.

Ночь, когда вся нечисть вылезала из своих нор на зов крови. А молоденькие колдуны были для них любимым деликатесом: слишком глупые, чтобы прятаться, и слишком зелёные, чтобы выжить.

Неудивительно, что Питер тогда вернулся под утро, облепленный слоем тухлой крови живых мертвецов, которых он взрывал нашими артефактами, как петардами. А потроха нечисти, весело болтавшиеся у него на ухе, будто праздничная мишура, запомнились мне надолго.

Для него тогда это был кошмар, а для меня — момент, когда малыш Пит окончательно перестал быть таким уж беспомощным. Вот и теперь он лишь нервно передёрнул плечами и хмуро прорычал:

— Я же серьёзно, Ли. Когда ты вообще в последний раз выходила из дома? Винсент уже рвёт и мечет из-за твоего исчезновения, — наконец-то Питер выдал истинную причину визита.

Он, как и я, был по уши втянут в наш нелегальный бизнес: поставлял основу для артефактов — пустые украшения, выторгованные оптом за копейки в ломбардах. Иногда Пит даже плёл за меня некоторые амулеты, усердно постигая это нелёгкое