Ленинградцы - Владарг Дельсат

— Папа, — по привычке обращаюсь я к нему. — Там книга, она сейчас жутко секретная. Да и одежда наша…

— Папа… следовало ожидать, — вздыхает он. — Ну тогда рассказывай, что происходит.

Я и начинаю рассказывать — о том, что только будет: как я закончил школу и куда пошёл, а брат — в училище. Я говорю, как мы счастливо жили и о том, первом, дне говорю. Алёнка тихо всхлипывает, но держится, у неё эмоции ещё прорываются, это у меня с ними всё ровно. Папа и старший я сидят и слушают. Просто слушают, никак не интерпретируя то, что слышат.

— А можно кусочек хлеба Алёнке? — интересуюсь я. — Маленький, чтобы за щеку сунуть.

— Зачем за щёку? — не понимает старший Гришка.

— Чтобы кушать меньше хотелось, — отзывается Алёнка. — Тогда до вечера кажется, что кушаешь, понимаешь?

— Погоди, сын, — останавливает полного вопросов старшего меня папа. — Распорядись лучше о хлебе.

Лежащий на тарелке хлеб вызывает у меня дрожь, что папа видит сразу. Он внимательно смотрит мне в глаза и спрашивает о том, какой была норма. Он точно понимает, о чём спрашивает, и я против воли цитирую нашу поэтессу. Папины глаза расширяются, но он кивает и, отщипнув половину где-то дневной нормы, протягивает нам. Я беру очень маленький кусочек, остальное отдаю всхлипнувшей дочке.

— Смотри, Гриша, — показывает на меня старшей моей копии отец, а я просто ем, как всегда. — Это и есть настоящий голод. Это не придумаешь и не подделаешь. И такого сейчас быть у нас не может.

Я ему возражаю, объяснив, где сейчас уже есть, или только будет, такой же голод, потому что помню ещё плакаты. Он кивает, предлагая мне продолжать, и я послушно рассказываю. О бомбах и об «оставили», о сером конверте — и его, и брата. О норме, работе «скорой» и о саночках… Я рассказываю, а старшая моя копия просто плачет, не скрывая слёз. Он очень хорошо сумел представить всё, о чём я говорю. А затем о ленинградской болезни, одноимённой гипертонии и об Алёнке рассказываю, конечно. От первого мгновения до того самого снаряда, с которого началась вторая жизнь. И вот тут я говорю, кем стал, но добавляю, что не смог принять город после контрреволюционного переворота.

Я знаю, папа сможет во всём разобраться и помочь, ведь это же папа.

Глава шестая

Пусть этот мир вокруг меня, и… как там папа говорил, отзываясь о кинофильме… «лубок», вот. Пусть вокруг это самое слово, но зато я могу увидеть маму, папу, может, и брата ещё. Всех погибших девчонок и мальчишек. Разве этого мало? Ну и правила тут, скорее всего, мягче, чем то, что я помню.

Действительно, внимательно выслушав меня, назначив режим и диету, папа просит меня-старшего посидеть с нами, а сам куда-то уходит, прихватив наши вещи и книгу. Знаю я, куда он пошёл… НКВД ещё нет, значит, к дяде Васе, благодаря которому нас потом и не тронули, кстати. Здесь он сможет решить многое, а там…

Задумываюсь о том, что было бы в реальности, появись я там, и понимаю — ничего хорошего. Даже если бы удалось подняться до товарища Сталина, вряд ли это что-либо изменило бы, потому что просто не поверили бы. Я очень хорошо понимаю, что мы все просто исчезли бы и некому было бы просить Смерть за доктора Нефёдова, но здесь-то совсем другое дело… значит, за то время, что мне осталось до приглашения в какую-то школу, мы можем что-то изменить?

— Приглядись к Кате, — советую я своей старшей копии. — Она пойдёт на медицину вслед за тобой, будет в детской работать.

— И мы… Что? — спрашивает он меня.

— Ничего, Гриша, — отвечаю я ему, вспоминая яркую улыбчивую девушку. — До войны ты так и не решишься, а потом…

— Понятно, — сосредоточенно кивает он мне. — Завтра Сашка приедет в отпуск, все вместе поговорим.

— Сашка под Вязьмой погиб, — припоминаю я. — Папа даже и не знаю где, а мама в сорок втором… Потомки нам выстроили огромный мемориал, потому что сотни тысяч…

— Даже представить невозможно, — качает он головой. — А малышка?

— Так бывало, Гриша, — вздыхаю я. — В голоде и холоде Города люди разделились, а у Алёнки не было ножек…

— Папа меня на руках носил! — гордо произносит доченька.

Мы долго разговариваем о школьных друзьях, о том, что случится совсем скоро, и он меня внимательно слушает. Я осознаю, что подобное было бы невозможно в моей реальности, но мы, можно сказать, в сказке теперь, так что здесь всё возможно. И, может быть, даже добрые люди вокруг. По крайней мере, я себя чувствую в своём городе, а не в сдавшемся Петербурге.

— Вот, Василий, — слышу я из коридора папин голос, — тут они и лежат.

— Ну, здравствуйте, товарищи, — в палату входит хорошо знакомый мне человек.

— Здравствуйте, товарищ Вешенский, — автоматически здороваюсь я, несколько удивляя вошедшего.

— Вот как… — тянет он, а затем, согнав Гришку, садится рядом с кроватью.

Это папин друг из ОГПУ, потому что НКВД ещё нет, оно только в следующем году появится, и знак у него на груди почти мною забытый. Он серьёзен и напряжён, потому что принесённые ему новости — из разряда «сильно так себе», если в них верить. А верить его заставляет сама суть мира, насколько я понял данные мне неизвестно кем объяснения. Если постулировать, что я действительно из будущего, то товарища Вешенского остаётся только пожалеть.

Понимая, о чём он хочет спросить, коротко докладываю основные вехи того, что ещё только произойдёт. И то, что сейчас пока не афишируется, и то, что только готовится произойти. Память мне подкидывает даже те факты, которые можно проверить в ближайшее время. Дядя Вася, осознавая это, смурнеет. Он отлично понимает, о чём я говорю.

— С ними-то что? — спрашивает он папу, внимательно разглядывая меня и жмущуюся ко мне дочку.

— Ну, или они из Гражданской, или всё правда, — хмыкает отец. — Рефлексы у него специфические: на небо погладывает, тревожится. Так не играют.

— А тревожится чего? — интересуется дядя Вася вроде бы у папы, но на самом деле у меня.

— Светомаскировки нет, — объясняю я, — и ещё вон там зенитчики были, — показываю пальцем.

Меня бы на его месте такое не убедило, но гэпэушник удовлетворённо кивает. Он достаёт из кармана блокнот, листает его, затем берёт в руку протянутый папой карандаш. Дядя Вася что-то пишет, переворачивает страницу и задумывается. Смотрит на моего отца,