Ленинградцы - Владарг Дельсат

— Побудешь пока Георгием, — сообщает мне. — А то двух Гриш Нефёдовых бюрократия не потянет. Девочку запишем как Нефёдову, а вот легенда…

— В Гражданскую неразбериха была, — задумчиво сообщает ему папа. — Может, украденный ребёнок… Он же на Гришку как две капли похож будет, когда откормим.

— То есть близнеца. Пишем шестнадцать лет и отставание в физическом развитии, — предлагает дядя Вася. — Тогда пойдёт с Гришкой в один класс, если экзамены сдаст… Парень, ты экзамены сдашь?

— Хоть выпускные, — вздыхаю я.

— Выпускные пока не надо, — качает он головой. — Пойдёшь с Гришкой, там ты всех знаешь… Ну, когда медицина даст добро.

Дальше начинается допрос меня папой на тему того, когда медицина может дать добро. На самом деле кости у меня не настолько ломкие, ну а что ходить тяжело, так только это. Да ещё Алёнку надо учить ходить, а то ноги ей вернули, но голова об этом пока не знает. В результате долгого спора останавливаемся на месяце. Значит, нам месяц в больнице?

— Вовсе необязательно, — хмыкает отец. — Обслуживаться вы можете и сами, кормиться тоже, так что и дома нормально.

— Так даже лучше, — замечает дядя Вася. — Меньше вопросов и разговоров. А я пока постараюсь выйти на Самого, ибо книга ваша — настоящая бомба.

Мне кажется, что даже эмоции прорываются — я маму увижу! Маму! Я думал поискать Алёнкиных родных, но она их просто не помнит, поэтому их здесь может и не быть, да и прикипела она ко мне намертво, так что пока запасаемся терпением.

— Вы сегодня и, наверное, завтра лежите здесь, — сообщает мне папа, — а потом мы вас заберём домой.

— Кормить нужно пять-шесть раз в день, — сообщаю я, повторив затем услышанное в том будущем, которого лучше бы не было. — На килограмм массы пациента белков грамм-полтора, жиров не более полутора граммов, углеводов десять граммов.

— Да, опыт у тебя… — вздыхает отец. — Ну, тебе виднее, поэтому поступим, как говоришь. А там посмотрим…

— Папа, а что это значит? — спрашивает меня Алёнка.

И вот тут я задумываюсь, как ей-то это объяснить, но папа не теряется, с юмором рассказывая малышке, что у неё теперь дедушка с бабушкой будут. Эту информацию дочка принимает с радостью, это по ней уже вполне заметно. Она оттаивает быстрее, как и положено малышам, что меня, конечно, радует.

* * *

Можно сказать, я подобного ожидал, ведь я знаю маму… Но пока папа прощается, желает добрых снов и уходит. Я укачиваю Алёнку, привычно рассказывая ленинградскую сказку о том, что все фашисты однажды умрут и снова будет много хлеба и масла. В Германии скоро, по-моему, выборы… не помню точно, когда бесноватый к власти пришёл. У нас сейчас есть хлеб, а масло нам пока нельзя, но впереди у всей страны очень непростые годы, и я знаю это.

— Папа, а они всё исправят, да? — интересуется Алёнка.

— Да, маленькая, исправят, — уверенно отвечаю я ей, искренне надеясь на это.

— Тогда хорошо… — произносит доченька.

Малышка моя готовится засыпать, когда дверь палаты внезапно резко раскрывается, а я не могу сдержать слёз. Будто прорываясь сквозь отрезавшую эмоции стену, слёзы текут из моих глаз, — ведь на пороге стоит мама. Несколько долгих мгновений она вглядывается в моё лицо, а потом срывается с места.

— Гриша, сынок! — обнимает нас обоих мама. — Родной мой…

— Мама, — шепчу я. — Ты жива, мама!

Она обнимает и меня, и что-то пискнувшую Алёнку, буквально прижимая к себе, сердцем своим материнским почувствовав сына. Я замечаю медсестру, стоящую у дверей, но она молчит, а я обнимаю однажды уже потерянную маму. Сейчас я благодарен неведомым силам за то, что могу её ещё раз обнять. Она совсем не выглядит высохшим скелетом, так знакомо мне улыбаясь и плача. Алёнка смотрит на неё так, что выдержать это невозможно.

— Отец рассказал, — говорит она мне. — Но я не могу ждать до утра, сыночек, мне очень важно тебя увидеть.

— У нас ещё восемь лет, мама, — отвечаю я ей. — А потом…

— Не будет никакого «потом», — качает она головой. — Василий в Москву поехал, с охраной, так что мы этого ужаса не допустим.

— Это если поверят… — вздыхаю я, чувствуя, как истончается подушка под маминым теплом.

— Поверят, сынок, поверят, — уверенно говорит она.

Мама говорит, что останется с нами, и у меня не хватает силы духа что-то сказать по этому поводу. Я будто действительно стал совсем мальчишкой, для которого мама всегда была очень важным человеком. Она меня упрашивает, чтобы я не беспокоился, потому что завтра выходной, а она посидит с нами, будет отгонять кошмары… Знает, она всё-всё знает, моя любимая мамочка.

— Засыпайте, дети, — мягко говорит она и начинает петь.

Та самая колыбельная, забытая уже по прошествии лет, заставляет меня привычно закрыть глаза. Я знаю, у Алёнки кошмаров не будет, пока она со мной, а вот у меня… Со мной не всё так просто, поэтому я только надеюсь на то, что дам и маме отдохнуть, но мои надежды тщетны — навалившийся на меня сон приносит и картины памяти.

И снова я, впрягшись в волокуши, иду по снегу к пациенту, чтобы доставить его или её в больницу. Снова пестреют надписи на проспекте, хотя я знаю уже, где более опасно, а где менее, поэтому жмусь к домам, что тоже рискованно. И снова раненым зверем воет сирена воздушной тревоги, а я командую медсёстрами. Нужно убирать малышей в бомбоубежище, поскорее, и я несу на руках тех, кто не может двигаться самостоятельно.

И, как тогда, под снарядами и бомбами, мы собираем травы, чтобы помочь детям с витаминами, а разрывы всё ближе. И Лариска, как живая, встаёт перед глазами, и Катька, а я умоляю сестёр уходить, потому что здесь очень опасно; они же просто становятся рядом и помогают мне. Вот я уговариваю очередного малыша поесть отвратительный на вкус соевый творог — и внезапно просыпаюсь в маминых руках.

— Этого не будет, сыночка, не будет, — говорит она мне, гладя по голове, а я прихожу в себя, сразу же проверив Алёнку.

— Я и не знал, мама, о том, что молоко бывает таким разным, — ещё не придя в себя ото сна, рассказываю маме, как мы кормили малышей, а мама всхлипывает вместе со мной.

— Всё будет хорошо, сынок, спи, — гладит она меня, и в этот раз я засыпаю без снов.

Мне действительно хочется верить, а ещё немного интересно: как будут приглашать в эту самую школу, потому что я вряд ли соглашусь. Правда, насколько