Ленинградцы - Владарг Дельсат

— Давай-ка берись за коляску, так перенесём, — произносит названный лейтенантом чекист, и вслед за этим коляска взлетает в воздух.

— Спокойно, парень, — уверенно произносит всё тот же голос. — Сейчас мы тебя внутрь занесём и всё решим.

И мне почему-то верится, что всё решится. Так или иначе — но решится всё-таки, и можно будет не бояться того, что предадут. Должно же мне, наконец, повезти? Возможно, если не трогать мою семью, то будет везти, а если признаться, кто я такой, то нет? Ну, будем надеяться.

Я оказываюсь внутри большого кабинета. Стол буквой «Т» указывает на начальника, на стене портрет Дзержинского, за спиной давешний лейтенант, а напротив сидит кто-то смутно знакомый. Он внимательно наблюдает за мной, а я смотрю ему прямо в глаза.

— Ну, рассказывайте, — приказывает начальник.

— Сотрудник милиции привёз этих детей к управлению, — обстоятельно докладывает его подчинённый. — Говорит, сами просили срочно, Николай Михайлович, но откуда взялись, не знает. Только голодные они очень…

— А вы что скажете? — интересуется у нас Николай Михайлович. Тут я вспоминаю его — это заместитель Гоглидзе

2

, значит, мы правильно попали и сейчас, как минимум, тридцать девятый год.

— Нашу одежду надо на экспертизу, — сообщаю я, тронув дуги руками. — А ещё… Товарищ Лагунов

3

, это не мистификация.

— Вот как… — с интересом смотрит он на меня, а я подъезжаю поближе. — Расскажешь подробнее?

— Я бы не поверил, — предупреждаю его. — Это очень на сказку похоже, но вот…

Вытащив из-под доченьки книгу, я протягиваю её Лагунову, то есть заместителю начальника НКВД по Ленинграду и области. Помню, приезжал он на центральную станцию ещё до войны. Увидев, что я ему протягиваю, он осторожно, как мину, берёт книгу и раскрывает её на выходных данных, замерев. Я его очень хорошо понимаю, ведь он держит в руках выпущенный через полвека труд.

— Алексей, — обращается Николай Михайлович к лейтенанту, — устрой товарищей, переодень, вызови медиков и покорми.

— Слушаюсь, — отвечает ему сотрудник госбезопасности. — Ну что, поехали, товарищи?

Я киваю ему, надеясь только на то, что следующим этапом не будет расстрельная камера. Как ни крути, об НКВД во все времена говорили разное, поэтому кто знает, что нас ждёт. Хотя, может быть, если не цепляться за родителей, то повезёт?

* * *

— Кто это с ними сделал⁈ — доктор зол, я вижу. — Кто посмел такое с детьми сотворить? Это уже почти дистрофия же.

— Это дистрофия, доктор, — сообщаю я ему. — Алиментарная дистрофия второй степени, ближе к третьей, а у Алёнки моей честная вторая. Кормить понемногу, но часто, — и выдаю ему тот же рецепт, услышанный в «будущем».

— Вы разбираетесь в этом… — задумчиво произносит он. — Интересно, откуда?

— Простите, это секретно, — я пожимаю плечами, дочка моя понятливо кивает и молчит.

Врач что-то пишет, затем прощается с нами и уходит, остаётся лишь лейтенант госбезопасности. Он садится рядом с лежащими нами и вздыхает. Я вижу, что ему хочется спросить, но он одёргивает себя. Я же просто качаю головой, и мы понимаем друг друга. Тут звонит телефон. Сотрудник госбезопасности поднимает трубку.

— Да! Нет! Нельзя им много, нужно выдерживать сроки. Да, врач смотрел, да, преимущественно матом, — говорит он в трубку. — Первоначально опросить? Выполняю, — кладёт трубку, но сказать ничего я ему не даю.

— Меня зовут Григорий Нефёдов, семнадцатого года рождения, — произношу я. — Это вот Алёнка, дочка моя.

— Но… — ошарашенно начинает лейтенант.

— В сорок первом началась война, — объясняю я ему. — Я работал врачом на «скорой», поэтому по войне рассказать могу немного, да и…

— Судя по твоему виду, мы проиграли? — тихо спрашивает он.

— Нет, — вздыхаю я. — Просто город оказался в окружении. В кольце блокады. Ты не думай, нам вся страна помогала, но начался голод… Город сражался, несмотря ни на что. Уже и немца из-под Москвы погнали, и побеждать начали, так что мы победили. Но я этой победы не видел… На с Алёнкой снарядом убило, и оказались мы тут, ну почти… только я совсем ребёнком…

— А что не почти? — интересуется он.

— Я не уверен, что там, где я был, это наше будущее, — сообщаю я ему. — Поэтому лучше я промолчу и старшим начальникам только расскажу.

Мне кажется, он меня понимает, отчего кивает, быстро записав всё мною сказанное. Затем приносят одежду — платье для Алёнки и явно подогнанную форму для меня, а лейтенант начинает расспрашивать о том, почему я такой безэмоциональный. И я рассказываю ему… Как работает «скорая», когда нет бензина, как падают на улицах люди, как убирают снег… Говорю и об Алёнке, даря осознание того, что эмоции наши были съедены блокадой.

— Только понимаешь, лейтенант, — почему-то перехожу я на «ты», — если это рассказать, не поверит же никто. Я бы не поверил.

— Думаю, поверят, — покачивает он головой. — Ты же не домой прятаться побежал, а к нам пришёл. Одежда на тебе такая, что уже вопросы вызывает — не могут материал куртки определить, книгу ты привёз не просто так, ну и доктор нас обманывать не будет. Так что поверят.

Тут открывается дверь, и в кабинет, где мы лежим на диване, входит товарищ Лагунов. Он хмур, но сосредоточен. Лейтенант госбезопасности протягивает ему бумаги, на что тот только кивает. Вчитавшись в написанное, заместитель начальника управления НКВД вздыхает.

— Сами ходить не могут? — интересуется он.

— Я могу, Николай Михайлович, — отвечаю ему. — А Алёнка пока нет, у неё ноги только здесь появились, она ещё не умеет ими пользоваться.

— Хорошо, — кивает он, — тогда идёмте. Пойдёшь ко мне на руки? — спрашивает он мою дочь.

— Если только папу не отнимут, — ставит она условие.

— Не отнимут твоего папу, — тяжело вздыхает товарищ, насколько я помню, майор, хотя сейчас он в гражданском. — Пойдём, ребята.

Я встаю с большим трудом, но снова вспоминаю наше ленинградское «надо». Надо встать, надо умыться, надо причесаться, надо работать. И они видят, как упрямо я встаю, Алёнка же только смотрит на меня, оказавшись на руках постороннего дяди. И тот медленно идёт вперёд, как будто знает, что мне тяжело. Но я еду следом, даже зная куда.

Большая двустворчатая дверь, такой же кабинет и хорошо всем известный в Ленинграде товарищ за столом. Он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу в них понимание. Как будто время замирает, и…

— Их множество — друзей моих, друзей родного Ленинграда. О, мы задохлись бы без них в мучительном кольце блокады

4

, — произношу я, пытаясь подражать эмоциям в