Ленинградцы - Владарг Дельсат

1. Рекомендации по кормлению людей с алиментарной дистрофией

Еще одна попытка

Как ни странно, но разрешили. Хотя почему странно… Сказано же, что будет везти, так что всё логично, правда, сказали утром перекатываться обратно, но это и понятно — не настолько же везти будет. Чтобы не заниматься плевками в потолок, прошу у племянника школьные учебники. Математика и русский мне без надобности, а вот литература, история, география…

Для первого класса тоже нужны учебники, потому что детский сад малышку испугает. Есть чего ей бояться в том саду, на самом деле, да и воспитательницы, учитывая мои сны, вряд ли остались людьми. Не верю я людям здесь, кроме брата и сына его. Они бы точно руки задрали… Ладно, это я злюсь просто, людей-то я этих и не знаю.

Лежим мы в госпитале… В моё время здесь тоже госпиталь был, военный, значит, хотя… Нет, не помню, но расположение бомбоубежищ во всех медучреждениях, в общем-то, одно и то же, по крайней мере, подчиняется одной логике, так что нервничать нечего. Немного беспокоит отсутствие ленинградского радио, но оно и понятно — нет больше Ленинграда. Люди отказались от имени города Ленина — от имени, с которым совсем недавно сражались с врагами. Что для Вселенной полвека?

— Вот, — племянник приносит учебники. — Тут для тебя и для… Алёнки. Только, дядя, с историей осторожнее, потому что…

— Переписывать принялись контрреволюционеры, — грустно усмехаюсь я. — Я же в Петрограде родился, Гриша. Вся эта история перед моими глазами прошла… Энкаведе тут есть?

— Нет, дядя Гриша, — качает он головой, — тут у нас… бандитизм.

— Как в первые годы, — понимаю я. — Ну что же, это дело знакомое.

А перед глазами встаёт сцена — мне лет пять, какой-то страшный небритый мужик с револьвером падает, получив пулю от мамы. Тоже были бандиты у нас, как без них… Что бы ни случилось, всегда находятся люди, желающие поживиться за чужой счёт, ничего ты с этим не поделаешь. Только неминуемая смерть их и пугает, а тюрьма для них дом родной. Ничто не ново в родном Петрограде…

Открываю учебник географии, сразу же заметив несоответствие на карте тому, что мне известно. Даже территория эрэсэфэсэр меньше той, что я видел на картах в своём времени. Намного меньше, на мой взгляд. Интересно, а мы точно в войне победили? То, что я вижу сейчас, мне старые папины карты времён Гражданской напоминает. Только вот ни товарища Ленина, ни товарища Сталина нет. Правда, нет и Ежова с Ягодой, что, скорее, радует. Хотя всё, как в семнадцатом, по маминым и папиным рассказам — говорить можно что угодно, только жрать нечего. Смогу ли я здесь жить? Сможет ли Алёнка?

Ладно, отложим географию. Особо ничего нового в ней нет, кроме границ, смотреть на которые просто больно. Лучше бы я навсегда остался там…

— Папа, тебе плохо? — с тревогой спрашивает меня всё чувствующая Алёнушка.

— Нет, маленькая, мне грустно, — объясняю я ей. — Просто грустно…

После такого учебник истории открывать просто страшно. Я откладываю свои учебники, доставая Алёнкины. Букварь, прописи, математика — хоть это не изменилось, и то спасибо. Теперь можно с доченькой позаниматься, стараясь не думать о тех учебниках, что мне принесли. Я не хочу жить в таком мире, просто не хочу, и всё. Кстати, мальчишку травили, а что будет, если травить начнут Алёнку?

— Гриша, — зову я зашедшего к нам племянника. — У вас же тут распространена травля, что будет, если дочку травить начнут?

— Напугаем, — неприятно оскаливается он. — Существуют методы. Ты этого не бойся, в бандитизме есть свои прелести.

— Интересный подход, — вздыхаю я, подумав о том, что вряд ли местный бандитизм страшнее того, который я видел в раннем детстве. — Нас двигать хоть как можно?

— Папа предполагал, что ты спросишь, — кивает племянник. — Сейчас поедите, и поедем. Сначала на… туда, куда вы хотите, а потом на мемориал. Только ходить вам обоим пока не надо.

— Я знаю, — киваю ему, ведь проходил это бессчётное количество раз. — Меня в коляске, а Алёнка на папиных руках поедет.

— Да! — соглашается моё солнышко.

Сначала-то мы на Охтинское, где мама лежит, а потом уже туда, куда племяш считает правильным. Ему виднее, конечно, он здесь живёт, в городе, отказавшемся от своего имени. Переименованным на немецкий лад. Я никогда не смогу его так называть, ведь сейчас он, будто предав тысячи погибших ленинградцев, даже именем своим подражает тем, кто душил его в огненном кольце.

Я не знаю, отчего так произошло, идеальных людей не существует. Наверное, близкие нам всем слова стали повторяться бездумно, а потом… Надо брата спросить, что случилось с родной страной.

Нас очень осторожно одевают — Алёнку в платье и шубу, потому что холодно ей, даже несмотря на месяц, меня тоже хорошо утепляют, затем пересаживают в узнаваемую коляску, а дочку мне на руки, и двигаются вниз. Здесь есть лифт, выглядящий совершенно футуристично, а мне очень хочется открыть глаза — и чтобы за окном был сороковой. Я знаю, что нужно делать, кого убеждать, ведь помню всё-всё. Я совершенно точно не смогу жить в предавшем самого себя городе…

Нас сажают в автобус, будто уменьшенный в несколько раз, с выступающим вперёд капотом. Внутри оказывается и брат. Он смотрит на меня с непонятным выражением на лице, а я поглядываю в окно, рефлекторно разглядывая и небо — тревога ведь может запоздать. За окном хмурые люди в цветастых одеждах, и я не понимаю… Войны давно нет, у них есть много хлеба, масла, отчего же смотрят со злостью?

— Ты не примешь этот мир, брат, — вдруг говорит Сашка. — Ты его просто отторгаешь.

— Не об этом мы мечтали, Сашка, — объясняю ему. — Не смогу здесь жить, лучше бы я остался там…

— Лучше бы… — вздыхает он. — Я погиб под Вязьмой, та похоронка ошибкой не была. Ленка моя — под Москвой, а Гриши никогда не было.

— То есть вы все — галлюцинация? — удивляюсь я, потому что на галлюцинацию мир вокруг совсем не похож.

— Нет, брат, — качает он головой. — Мир этот — именно такой, каким он стал в девяностых, но наши души вернули сюда ненадолго — чтобы показать его тебе.

— Ничего не понимаю, — признаюсь я. — Я прочитал историю Великой Отечественной, но… Как так — вас нет?

— Этот мир создан для того, чтобы тебе было комфортно, — объясняет брат. — Чтобы ты мог примириться со своим