Между нами лёд - Лиана Райт

жилете и рубашке, он выглядел не менее собранным, но куда более живым — а вместе с этим и заметно более уязвимым. Я почему-то сразу поняла, почему он так ненавидит саму идею осмотра. Формальный костюм был не только одеждой. Он был броней.

— Ну? — спросил он.

— Мне нужно подойти ближе.

— Какая неожиданность.

Я пропустила это мимо.

Взяла со стола чистую салфетку, отложила в сторону поднос с лекарствами и подошла. Он не двинулся навстречу и не отступил. Просто стоял, глядя на меня сверху вниз с той отстраненной жесткостью, которая бывает у людей, заранее решивших, что от любого прикосновения им станет хуже.

— Сколько времени голос в таком состоянии? — спросила я.

— Достаточно, чтобы не нуждаться в вашем изумлении.

— Это не изумление. Вопрос.

— Несколько дней.

— После последней нагрузки?

— После последней работы.

Я подняла на него взгляд.

— Вы называете это “работой”, как будто речь о переписке.

— А вы называете это иначе, будто уже имеете право.

Я стиснула зубы и сделала то, что всегда делаю с трудными пациентами: перестала спорить там, где спор съедает полезное. Подняла руку, но не коснулась его сразу.

— Я проверю пульс.

— Как угодно.

Вот именно это “как угодно” люди чаще всего произносят тогда, когда им не угодно ничего.

Я обхватила его запястье пальцами — и едва удержала лицо.

Кожа была холодной.

Не прохладной после улицы. Не холодноватой от плохого кровообращения. По-настоящему холодной, неправильной для живого тела, не больного остро и не лежащего в лихорадке. Холод этот не шел с поверхности — он будто поднимался изнутри, из самой глубины тканей, делая всё остальное только видимостью человеческого тепла.

Он заметил момент, когда я это поняла.

Конечно заметил.

— Что такое? — спросил он тихо.

Я не отпустила его руку.

— Ничего, — сказала я. — Просто начинаю понимать, почему вы так старательно прятались за формальностями.

Он чуть повёл запястьем, но я уже считала пульс и не собиралась выпускать его так скоро.

Иногда раздражение — единственное, что удерживает врача от слишком явного ужаса.

И в тот момент оно мне очень помогло.

Пульс был ровнее, чем следовало ожидать, и хуже, чем хотелось бы.

Не сорванный, не хаотичный — с таким телом человек его давно бы не пережил. Замедленный, с той глубокой, тяжелой экономией, которая бывает у тех, кто вынужден постоянно тратить силы не на жизнь, а на удержание какой-то внутренней границы. Я отпустила его запястье и сказала:

— Руку.

Он не двинулся.

— Вы уже держали её в своих.

Будто это что-то меняло.

— Эту — да. Теперь другую, милорд.

Он посмотрел на меня без всякого удовольствия, но подчинился.

Теперь я была готова лучше. И всё равно, когда мои пальцы коснулись второй ладони, внутри у меня снова неприятно сжалось. Холод был неравномерным: кончики пальцев как лед, середина ладони чуть теплее, будто тело уже не могло равномерно удерживать собственный ток крови.

— Вы плохо спите, — сказала я.

— Какая проницательность.

— Это не проницательность. У вас под глазами тень, которую не скроешь даже вашим характером.

На этот раз он почти фыркнул. Звук был короткий и сразу оборвался — не от смеха, а от того, что горло не выдержало бы большего.

Я попросила его сесть. Он сел на край кушетки так, будто и здесь не собирался позволять телу расслабиться полностью. Слишком прямая спина. Слишком ровно поставленные ноги. Слишком собранные плечи. Человек, который даже в усталости не выпускает себя из строя.

— Откройте ворот, — сказала я.

На миг мне показалось, что он сейчас откажется. Но он поднял руку и расстегнул верхнюю пуговицу. Потом вторую.

Этого оказалось достаточно.

У основания шеи кожа была бледной — ещё бледнее, чем на лице. А под ней, вдоль одной из тонких сосудистых ветвей, тянулся тот самый странный оттенок, который я заметила еще раньше, но не могла назвать

Не синяк. Не обычная венозная тень. Что-то темнее, как будто цвет крови там давно перестал быть совсем человеческим.

Я наклонилась ближе.

— Не трогайте, — сказал он сразу.

Голос сорвался сильнее, чем раньше.

Я подняла на него глаза.

— Больно?

— Не нужно.

Не ответ.

Гораздо хуже.

Я очень медленно выпрямилась.

— Вы когда-нибудь обследовались нормально?

— Я не подросток из академии, которому нужна ваша одобрительная карточка с рекомендациями.

— А жаль. Потому что сейчас вы ведете себя именно так.

Он отвел взгляд к окну.

Это движение было коротким, почти незаметным — и всё же в нём уже читалась усталость. Не та, которой люди любят хвастаться после длинного дня. А накопленная, старая, въевшаяся в манеру двигаться.

— Что ещё? — спросил он.

Я помедлила.

— Частые головные боли?

— Бывают.

— Онемение пальцев?

Пауза.

— Иногда.

— Потеря чувствительности в руках после нагрузки?

Молчание.

— Милорд.

— Иногда, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучало раздражение не на меня, а на сам факт вопросов.

Я кивнула.

— Тошнота?

— Редко.

— Лихорадка?

— Нет.

— Озноб?

Он посмотрел на меня так, что при других обстоятельствах это сошло бы за насмешку.

— Учитывая ваши изыскания о температуре моих рук, вопрос почти остроумен.

Я проигнорировала это.

— После сильной магии вы теряете голос полностью?

— Иногда.

— И всё равно продолжаете работать.

— Это не вопрос.

Вот тут мне захотелось встряхнуть его.

Не буквально. Хотя мысль была соблазнительной. Просто в какой-то момент врачебное спокойствие сталкивается с чужой привычкой делать из разрушения тела дисциплину — и приходится выбирать между вежливостью и желанием назвать вещи тем, чем они являются.

Я опустила взгляд на поднос с лекарствами.

Флаконы были знакомыми. Сосудистое. Восстанавливающее. Смесь для горла. Что-то от последствий перегрузки. Не лечение в прямом смысле — скорее набор средств, позволяющих телу быстрее вернуться в строй после того, что для него уже давно стало нормой.

Здесь не лечили причину.

Здесь помогали ему оставаться на ногах достаточно долго, чтобы всё продолжалось как обычно.

Эта мысль разозлила меня почти так же сильно, как его собственное упрямство.

— Кто ведёт ваш режим? — спросила я.

Он ответил не сразу.

— До сих пор вопрос решался без вас.

— Это я уже заметила.

Дарен поднял голову.

И в этот момент, впервые за весь разговор, я увидела за раздражением не