Между нами лёд - Лиана Райт

— Но ты знаешь, — сказала я.

Она не подняла глаз.

— Я знаю только, что обед ему подают в кабинет, мисс.

Вот это уже было больше, чем ей стоило говорить.

— Спасибо.

Когда дверь за ней закрылась, я подошла к чайнику и налила себе чашку. Руки у меня были спокойны, мысли — нет. Я стояла у окна, глядя на мокрый сад, и пыталась собрать первое впечатление из обрывков.

Он дома.

Он не принимает меня.

Ему носят обед в кабинет.

Дом реагирует на его движение ещё до того, как оно становится видимым. И, что любопытнее всего, сама его близость ощущается не как театральная тьма, а как нечто гораздо неприятнее — как физическое изменение температуры, слишком короткое, чтобы его можно было списать на холодный дом, и слишком ясное, чтобы совсем себе не поверить.

Я сделала глоток чая.

В больнице мне приходилось видеть людей, чье присутствие меняло палату еще до слова. Тяжелых начальников. Истеричных родственников. Матерей, которые входили к детям с лицом человека, готового драться даже с воздухом. Но это всегда было психологией. Напряжение в чужих телах, которое ты замечаешь и начинаешь на него отвечать.

Здесь было другое.

Не страх.

След.

Я поставила чашку и подошла к двери.

В коридоре стояла всё та же утренняя тишина, только теперь в ней уже был рельеф. Как на ткани, по которой только что провели ладонью против ворса. Не видишь её издалека, а ближе — замечаешь.

И вдруг из глубины дома донесся голос.

Негромкий. Мужской. Слишком низкий, чтобы я различила слова, и слишком сорванный, чтобы я не остановилась.

Даже на расстоянии в несколько дверей в нём было что-то неправильное. Не слабость — слабость в голосе я знаю. И не обычная осиплость. Скорее ощущение, будто человеку приходилось говорить сквозь что-то, что не до конца отпускало горло.

Я замерла у порога, слушая.

Ещё одно короткое распоряжение.

Ответ Бэрроу, почти неслышный.

Шаги.

И снова тишина.

Я медленно закрыла дверь обратно и вернулась к столу.

Ничего особенного, сказала бы я себе в другой ситуации. Человек с уставшим голосом. Дом, привыкший к чьему-то режиму. Холодный воздух в старом крыле.

Но врать себе — плохая профессиональная привычка.

Когда тело реагирует раньше головы, к этому стоит прислушиваться.

Глава 4

Он пришёл ко мне сам.

Не сразу. Ближе к вечеру, когда серый день уже начинал уступать место сумеркам, а я успела перечитать собственные записи, пройтись по дому ещё раз, безуспешно добыть обещанные бумаги и довести себя до того спокойного состояния, при котором раздражение становится особенно точным.

Я как раз стояла у окна в рабочем кабинете, когда дверь открылась без стука.

Не распахнулась — просто открылась. Так, будто человек по ту сторону не сомневался в своём праве входить в любое помещение собственного дома без предупреждения. И если бы вошёл кто-то другой, я, вероятно, уже по звуку поняла бы, что это не слуга.

Он оказался выше, чем я ожидала.

Не огромный — это было бы слишком просто. Но в нём было что-то такое, из-за чего пространство подстраивалось под его фигуру еще до того, как он сделал второй шаг. Темный сюртук сидел безупречно. Волосы были убраны назад, не слишком тщательно, как у человека, который давно не нуждается в зеркале, чтобы выглядеть собранным. Лицо — бледное, сухое, резкое в линиях, без лишней красоты и без попытки её скрыть. И глаза — спокойные, светлые, слишком внимательные для человека, который якобы считает моё присутствие формальностью.

Но первое, что я заметила по-настоящему, был не взгляд.

Голос.

— Полагаю, — сказал он, — Вы уже достаточно обжились, чтобы начать считать дом своим.

Он говорил тихо. Не вкрадчиво — это было бы хуже. И не интимно. Просто тихо так, как говорят люди, для которых громкость голоса давно стала лишней тратой сил. В его голосе не было беспомощности. Только раздражение, слишком долго удерживаемое в узде.

Я повернулась к нему полностью.

— Это зависит от того, что вы понимаете под словом “обжилась”, милорд.

Он закрыл дверь за собой.

— В моём понимании, — сказал он, — Это обычно не включает допрос прислуги и попытки получить доступ к бумагам, которые пока не предназначены для ваших глаз.

Вот как.

Я едва не улыбнулась.

— Значит, вы всё-таки заметили мое присутствие.

— Было трудно не заметить.

Он остановился у стола, не садясь и не предлагая сесть мне. Вблизи стало видно больше. Не столько слабость — этого слова он бы на себе не вынес. Скорее очень дорогую, очень жёсткую собранность, под которой тело уже начало брать своё.

Усталость у глаз. Чуть более неподвижные, чем следовало бы, плечи. И тот странный оттенок кожи, который бывает у людей, слишком часто проходящих через внутренний холод.

— Вы хотели меня видеть, — сказал он.

Не вопрос.

Я склонила голову набок.

— Я хотела начать работать.

— Работать, — повторил он, словно пробовал слово на вкус и оно ему не понравилось. — Мисс Тэа, необходимость в столь рьяном усердии отсутствует.

— Для кого?

— Для вас — в том числе.

— Как любезно.

На его лице не дрогнуло ничего, кроме едва заметной тени у рта.

— Вас прислали сюда как меру предосторожности, а не как трагедию, требующую немедленного участия.

— Прислали не меня одну. Вместе со мной, видимо, должны были прислать и медицинские записи. Но по какой-то случайности они до сих пор не добрались до моего стола.

На секунду мне показалось, что воздух в комнате стал холоднее.

Совсем чуть-чуть.

— Это не случайность, — сказал он.

— Я так и подумала.

Вот теперь его раздражение стало явным.

— Тогда, возможно, вам стоит также понять, что в этом доме не всё происходит по первому вашему требованию.

Я встретила его взгляд.

— А вам, возможно, стоит понять, милорд, что личный целитель без сведений о состоянии пациента — это дорогая разновидность мебели.

Несколько секунд мы молчали.

Потом он очень медленно, очень аккуратно выдохнул, будто даже на спор ему приходилось тратить больше усилий, чем он хотел бы.

— Уже вижу, — сказал он, — Что больница выбрала человека с характером.

— А я уже вижу, что слухи о вашем очаровании были несколько преувеличены.

Это было дерзко. Достаточно, чтобы обычный властный мужчина