Счастливый билет - Юлия Зубарева

— Короче, было так. Тетя Рита билеты какие-то получила в подарок на приезжую знаменитость, и нет, чтобы со Звиадом Мерабовичем сходить честь по чести, решила мною фортануть перед знакомыми: мол, племянник из Санкт Петербурга, культурная столица е-мое. А у меня единственная белая рубашка во всем багаже. Пока она по телефону с очередной соседкой трещала, я на минуточку во двор и вышел. А там шелковица. Ты, Маринка, и не знаешь наверное, что это за дрянь дерево. Типа ежевики нашей, только сладкая, жуть. Если есть начал, то все, прощай башка: пока не лопнешь — не остановишься. Она сладкая такая, когда спелая, что осы к ягодам липнут нафиг сами. Еще полбеды, что сладкая: руки помыл и снова как новенький, она ж еще и синяя, падла, как чернила от авторучки.

— Ага, — подхватил Звиад, — я когда эту обезьяну за ухо с дерева снял, он даже не синим был, а фиолетовым. Весь целиком. Рубашку, понятно, на выброс, как и штаны, а вот что с руками и головой его бедовой делать? Маргошеньке такого племянника показывать — это скорую вызывать, а не на концерт идти. Билеты, как назло, еще в первом ряду куплены. Его б со сцены даже разглядели, цветастого. Пришлось в фонтане городском отмывать, благо, он на нашей улице, прямо через дорогу. Выдрать бы тебя, Димка, по старой памяти.

— Да, влетело нам тогда знатно. Кто ж знал, что она не смывается совсем? Так и пошли на концерт. Меня потом долго голубком вся улица звала. Я тут можно сказать драться и научился, пока кличку отбивал обратно. Веселые были времена. Зря вы, дядь Звиад, с теткой разбежались. Хорошо ж жили, весело.

— Не то хорошо, что весело, а то, что спокойно. Тетка твоя — огонь и я огонь, вот и спалили мосты. Ну да дело старое. Давайте веселиться. Такой гость приехал да с друзьями. Это надо отметить.

Сидели хорошо. После шашлыка подавали запеченную рыбу и какое-то мясо в горшочках. Мягкий домашний сыр сочился слезой в обнимку с красными мясистыми помидорами на зеленом ковре из кинзы и салатных листьев. Парили хачапури, распространяя божественные ароматы свежей выпечки. Бархатистые персики спорили с виноградом, чей вкус слаще. Маринка прихватила целый шампур шашлыка и объедала его как дикарка: прямо с вертела. Если бы ее только увидели дамы из педсовета. Все было таким острым, пряным и горячим, что рука сама тянулась запить, залить огненный вздох. Звиад только посмеивался, подливая домашнее винцо гостям. Прохладное, сладкое, с легкой кислинкой как сок виноградный, оно благодатно проливалось на горящие от красного перца губы, смывало усталость, дарило веселье и необыкновенную легкость. Маринка чувствовала себя раскрепощенной, веселой, настоящей душой компании, пока Димка не отобрал стакан у начинающей заваливаться на Кира приятельницы.

— Эх, как тебя, мать, развезло. Смотри, завтра худо будет. Это вино пьется легко, а потом ног не чуешь. Мы тебя, конечно, до порта приписки на буксире дотянем, но, Марин, ты не гони давай, водички лучше попей.

— Я вас так люблю, мальчики. Просто словами не описать, как мне с вами повезло. Вы такие классные! Ты, Дим, настоящий моряк. Ик. А ты, Кирилл, — гений, нет я не шучу! Ик. Я правду говорю — ты гений. Это ик возбуждает.

— Дим, давай закругляться. Надо даму в номера нести, пока она тут не перевозбудилась. Марин, адрес свой помнишь? Где остановилась?

Тепло попрощавшись с хозяином, друзья погрузили икающую красотку в такси, прижав с двух сторон, чтоб не заваливалась на сидении. Маринке было жарко и волнительно от их близости и от такого непривычного состояния опьянения, что она не испытывала со студенческих времен. Мелькала где-то гадкая мыслишка, что завтра она об этом сильно пожалеет, но сейчас это было восхитительное чувство, близкое к полету. Хотелось петь, танцевать, целоваться под полной луной сразу с обоими. Казалось, что это все — восхитительный сон, феерия, что подарила ей судьба.

Потом долго стучались в закрытые железные ворота. Маринка предлагала еще пойти погулять и встречать рассвет на пляже, но никто ее порывы прекрасные не поддержал. Дом казался необитаемым, глухо лаяла собака за забором. Добудившись недовольной хозяйки, подняли принцессу в гаражную башню.

Выслушали еще несколько признаний в любви и пообещали завтра забрать ее из лап дракона в юбке. В полдень яхта отправлялась в плаванье, и воодушевленная училка вызвалась сама провести экскурсию, сказав, что для нее это — плевое дело. Она открытые уроки без подготовки шпарила, а тут просто на планшете прочитать. Еле уговорили ложиться спать и отчалили. Маринке сегодня ничего не снилось.

8. Четвертый день отпуска. Вторник

Если бы на следующее утро Маринке сказали бы так: «Марина! Тебя расстреляют, если ты сию минуту не встанешь», она ответила бы томным, чуть слышным голосом: «Расстреливайте, делайте со мною, что хотите, но я не встану».

За окном вовсю полыхало южное солнце, кипела жизнь курортного города, а несчастной умирающей учительнице никто даже стакана воды не подаст.

«Если бы я была умнее, то и глоточка бы не выпила этого адского пойла. Была бы совсем умная, хотя бы водички себе взяла в комнату. Боже, моя голова».

Пересушенное горло молило о стакане простой живой холодной воды. Как будто за ночь черепная коробка превратилась в тыкву, туфли — в колодки, а сама Маринка — в облезлую крысу с гадким розовым хвостом. Поднимая с кровати растоптанное похмельем тело, старалась только не попасться на глаза зеркалу, висящему напротив.

Вчерашние события всплывали дохлыми рыбами в памяти, пузом кверху. Это же стыд какой! Мало того, что напилась с малознакомыми мужиками, так еще и сама лезла обниматься. Кого-то из них целовала и звала купаться голышом. Стыдобища. Надо бежать. Снимать другой какой-нибудь угол и никогда больше на причале не показываться. «Вот и съездила на юга», - говорила мама по поводу того, что нельзя Маринке вожжи отпускать. Чуть отпустишь, а потом позор на всю жизнь.

Единственная майка была заляпана жирным соусом, смятым флагом растоптана и похоронена ночью под копытами Маринкиных босоножек под кроватью. В чем ей на улицу идти утром, никто и не подумал. Кое-как напялила на себя мятую блузку, завязав узлом на животе и закатав рукава.

Болели плечи после целого дня на солнце, и рубашка оказалась