Танец нашего секрета - Алина Цебро

но уже не мертвенного окраса, если такой вообще существует. Я её отмыл как смог, переодел и даже расчесал. Этого достаточно, чтобы, проснувшись, она не ощутила себя плохо.

На кухне тихо. Только капает вода из крана, который надо бы починить сегодня. Наливаю себе лимонной воды, беру сосиску в тесте. Джули оставила на тарелке, как и каждые дни до этого. Видимо разговор вчера никак не изменил её решения ошиваться тут.

Ем, пока телефон вибрирует в кармане. Уже сотый раз за шесть часов.

Поднимаю трубку.

— Ты, блядь, можешь отвечать на звонок, когда я его совершаю? — орёт Лукас, явно не сдерживаясь.

Ухмыляюсь, специально выдерживая маленькую паузу.

— Могу, но не хочу.

Он начинает вещать про безопасность, про то, что он «не может так больше». Хрен знает, что он там не может. Переживать не может? Или что? Голос злой, но уставший. Я почти не слушаю, пока не слышу:

— Где она?

— В моей спальне.

Перетащил её туда ночью. Гостиная слишком открыта. Пусть проснётся в тишине. Да и лишние лица, которые будут её видеть ни к чему. Проснётся она ни скоро, пока восстановится ещё…

— Райан…

Тон меняется. Я знаю этот голос. Он пытается напугать, но на самом деле боится. Ещё бы.

— Решил оставить её у себя. В качестве заложницы. Всё-таки наследница, глава.

— Это не смешно.

— Ты не смог её защитить. Я нашёл её у леса почти без пульса. Ты хочешь, чтобы я отдал её обратно в ту же мясорубку? Нет. Если хочешь, чтобы она жила — работай. Давай информацию. Делай, что надо. Тогда поговорим.

Тишина. Потом слышу глухой удар. Лай собаки.

— Она жива? — спрашивает тише.

— Да.

— Могу услышать её?

— Когда проснётся.

— Помогу, — говорит он. — Перезвоню.

Обрывает связь.

Я кладу телефон на стол. Доедаю сосиску. Тесто чуть подгорело, не похоже на Джули, но почему-то не удивляет.

Смотрю на дверь спальни, решая пока не отходить далеко.

Глава 14

Оливия

Сердце таранит грудную клетку на пределе, на самых высоких частотах. Оно не просто стучит: оно ломает ритм, сбивает дыхание, подкашивает ноги и кружит голову. Меня всю, абсолютно всю трясёт. Всё из-за него. Из-за его запаха, его взгляда, его присутствия такого плотного, неизбежного, как гравитация. Это не впервые. Такое уже было. Но сейчас беда в том, что раньше я погружалась в воду рядом с ним, а теперь же погружаюсь в чистый спирт. Сорок градусов. Нет, больше. Гораздо больше, гораздо.

Меня так штормит, так трясёт, что даже аварийная кнопка не спасла бы просто перегорела бы от напряжения. Я чувствую: если не остановлюсь, расколюсь. Не просто сломаюсь, а рассыплюсь на осколки, как стекло под ударом. И тогда заплачу и ведь совсем не тихо, а истово, прижавшись к нему всем телом, как будто только так могу остаться целой.

Бессознательно, в реальном неадыквате, тычусь кулаком Райану в бок, но другой рукой всё ещё сжимаю осколок. Маленькая, почти невидимая капля крови падает на пол. И в этот момент во мне что-то рвётся. Я свихнулась. Свихнулась. Точно говорю.

Я выхожу из себя. Не метафорически, а буквально. Моё сознание расслаивается, множится, как отражения в зеркальном лабиринте. Вокруг — только он и я. Хотя, может, рядом и стоят люди. Но они кажутся тенями. Не имеют значения. Потому что мир сужается до одного: до него.

И до меня, которая уже не одна.

Одна из меня падает на колени, не в силах подняться. Другая бьёт кулаками в стены, разрывает пространство, будто пытается вырваться наружу. Третья кричит в пустоту. Четвёртая лежит, уставившись в потолок, — молча, без слёз, без мыслей. А я настоящая? Я настоящая. И смотрю в его глаза.

Никому? Никому? Никому меня не жалко? Никому не жалко Райана? Да почему, почему всё настолько странно?

Грёбанная деформация грёбанной системы, планеты, мира. Моего мира.

Решаю: хватит быть жертвой. Если я заложница — пусть. Но я должна знать, что ещё могу на него повлиять. Так же, как он на меня.

Решаюсь на отчаянный поступок.

Сердце всё ещё колотится, но теперь в нём решимость. Во мне решимость.

Поэтому больше не думаю. Опускаю осколок, откидывая его. Делаю последний шаг… И обнимаю Райана, утыкаясь ему в грудь.

Под моей ладонью теплая, адски жаркая плоть, но нифига ведь не мягкая. Мужчина так сильно напряжён, что кажется, будто я обнимаю камень. И только я веду рукой вверх, как грудь его сокращается, становясь… Если такое вообще возможно, ещё твёрже.

Чёрт возьми, мне это нравится. Нравится чувствовать, что он рядом. Почему-то сейчас я ощущаю спокойствие, собранность и защиту. Хотя и нахожусь в доме названного врага.

— Добрый психолог проведёт со мной сеансы, чтобы восстановить? — шепчу я, не отрывая лица от его груди.

— А тебя надо восстанавливать? — отвечает он, и голос его — тихий, почти ровный, но с трещиной под поверхностью.

Он чуть смещается, освобождая руку, и обнимает меня. Я прижимаюсь ещё ближе — насколько это вообще возможно. Хочу стереть границу между нами. Слиться.

Сотрясение? Аура? Матрица или её текстура? Ретроградный Меркурий? Мне всё равно.

— Попроси всех уйти, — говорю я.

Я бы могла сама на всех рявкнуть, но для этого нужно было бы убрать щёку от груди Райна. А я… не хочу. Не хочу и всё тут.

И он просит. Не знаю, правда ли они уходят, но Пирс отрывает меня от себя, наклоняясь так, чтобы наши лица были на одном выдохе.

И смотрит.

Смотрит.

Смотрит.

— Знаешь, что в тебе меня всегда привлекало?

Где та инстанция, к которой можно было бы обратиться с просьбой: перестань бить меня по лицу? Он не прикасается — и всё же укладывает меня в нокаут. Полностью. Тело, разум, дыхание — всё замирает под его взглядом. Щёки горят, хотя никто не касался их. А по коже ползут не просто мурашки: разряд, будто молния прошла прямо под ней.

Я сейчас сгорю. Целиком. И никто не вернёт меня обратно. Никто.

Значит, спасать себя придётся самой. Как всегда. А когда защита невозможна становится проще напасть.

— То, что я могу убить тебя во сне?

Он чуть-чуть вздрагивает, приподнимает бровь, ведёт её куда-то в космос. Но я не вижу удивления на его лице. Его нет. Он просто знает, что мой ответ полная чушь. Да и я это знаю.

— То, что ты неуправляемая. И непредсказуемая.

— Какой комплимент, — фыркаю я, но не отстраняюсь. Не могу. Ведь он ни на одну секунду не