Призраки не плачут - Ли Энн

Они не могут сводить то, что у нас было, к своим теориям о маленьком городке или притворяться, что они что-то о нем понимают. О нас. Мои руки дрожат, когда я вожусь с ключами от машины. Они дважды выскальзывают у меня из пальцев, прежде чем мне удается отпереть дверь.

Я сажусь в машину, не в силах заставить себя завести двигатель. Кто-то смотрит на меня через окно кофейни. Их взгляд задерживается на секунду дольше, чем нужно. Я завожу двигатель, не желая становиться очередной сплетней.

Через три квартала до меня доходит, что я направляюсь в школу. Не в ту сторону. Не в тот день. Я въезжаю на пустую церковную парковку, вцепившись пальцами в руль так, что побелели костяшки пальцев.

Разговор Кейт и Эми прокручивается у меня в голове.

«Старое здание на Мейпл-стрит. Арест. Тюрьма пошла ему на пользу».

От того, как они говорили о нем, у меня сводит живот. Как будто он был историей, которую они могли рассказать, поучительной историей или искупительной историей, в зависимости от их настроения. Они понятия не имеют, каково это — видеть, как кто-то тонет, и быть бессильным вытащить его на берег.

Часы на приборной панели показывают 11:47. Мне нужно съездить домой и убрать продукты, которые могут испортиться в багажнике.

Я выезжаю обратно в поток машин, проезжая мимо средней школы с ее пустой парковкой, где я впервые заговорила с ним. Мимо библиотеки, где он обычно прятался во время ланча, забившись в дальний угол с любой книгой, которая попадалась ему на глаза. Иногда я заставала его там, настолько поглощенного, что он не замечал меня, пока я не садилась напротив него. Он вздрагивал, потом расслаблялся, когда видел, что это я.

Это мгновенное смягчение его… черт, то, как опускались его плечи на полдюйма, тень улыбки, которую ему так и не удалось изобразить … Я жила ради этих моментов.

Когда я в конце концов добираюсь домой, тишина в моей квартире поражает меня в ту же секунду, как я захожу. Я бросаю пакеты с продуктами на кухонный стол, затем стою там, уставившись на содержимое.

Я беру мороженое три раза, каждый раз читая этикетку, как будто она может рассказать мне что-то, чего я еще не знаю, прежде чем положить его на полку. Оно уже мягкое, с контейнера стекает конденсат. Мне следует убрать его в морозилку. Я этого не делаю.

Вчерашняя посуда ждет в раковине. Планы уроков на следующую неделю лежат у меня на столе, наполовину готовые. Календарь на моей стене показывает три предстоящих дня рождения, каждый отмечен моим аккуратным почерком. Все признаки жизни, которую я построила после того, как все развалилось. Все это доказательство того, что я выжила, что я двигаюсь дальше, что сейчас со мной все в порядке.

За исключением того, что я не в порядке.

Я никогда не была в порядке.

Мой телефон жужжит в заднем кармане. Я достаю его и открываю текстовое сообщение.

Мама: Ты все еще придешь завтра?

Я кладу его, не отвечая.

Еще одно уведомление. На этот раз от Кэссиди.

Кэссиди: Ты его уже видела?

Это я тоже игнорирую. Кэссиди знает. Конечно, она знает. Этот город слишком мал для секретов такого размера. К этому моменту все будут знать, что Ронан Оливер вернулся. К вечеру у всех будут теории о том, почему.

Стены кухни давят на меня. Слишком много воспоминаний пытаются пробиться сквозь барьеры, на возведение которых я потратила годы. Пятничными вечерами, когда я лгала родителям и говорила, что учусь с Кэссиди. Парковала машину в тени за старой фабрикой. То, как он всегда сидел спиной к стене, постоянно проверяя глазами выходы, даже в местах, которые должны были быть безопасными.

Я оказываюсь в своей спальне, стою перед шкафом. На верхней полке стоит коробка, спрятанная за старыми ежегодниками. Я убрала ее в день слушания, после того как вернулась домой и попыталась проложить свой путь сквозь обломки.

Мне не следовало ее открывать. Но я уже протягиваю руку, чтобы снять ее.

Она легче, чем я помню. Я снимаю крышку и ставлю ее на кровать. Сверху лежит письмо, бумага мягкая от времени и в пятнах от слез. Моя рука дрожит, когда я достаю его и разворачиваю.

Ронан,

Я пишу это, потому что, если я этого не сделаю, я сломаюсь. Потому что внутри меня есть слова, которым больше некуда идти.

Ты даже не взглянул на меня. Ни разу. Не тогда, когда все рушилось. Не тогда, когда они читали приговор. И не тогда, когда я была прямо там, мое сердце билось так громко, что я думала, это услышат все.

Я бы последовала за тобой куда угодно. Я бы сделала для тебя все, что угодно.

Я видела тебя. Я действительно видела тебя. Я никогда не слышала историю, которую они рассказывали, или шепотки. Все, что я видела, это ты.

Слова расплываются. Я усиленно моргаю, заставляя их снова сфокусироваться. Слезы все равно льются, горячие дорожки текут по моим щекам, которые я не утруждаю себя вытиранием.

Я думала обо всех словах, которые хочу сказать тебе. Обо всех вещах, которые я хотела бы, чтобы ты понял.

Но ты никогда этого не прочтешь. И ты никогда не узнаешь, как сильно я…

Слова плывут по странице, слезы застилают мне зрение и не дают возможности прочесть их. Не то чтобы мне нужно было видеть их, чтобы понять, что они говорят. Они отпечатались в моем сознании. Я вижу их на внутренней стороне своих век, когда закрываю глаза.

Комок в горле мешает дышать. Я зажмуриваю глаза, но воспоминания все равно заполняют мою голову.

Впервые я увидела его на уроке истории через три недели после начала первого семестра. Мистер Эдвардс велел ему сесть, и он направился к пустой парте в конце класса, ссутулив плечи и опустив голову. Выражение его глаз, в котором читался опыт, которого не должен был знать никто в нашем возрасте.

Слухи распространились быстро. Как город отвернулся от него, когда он пробыл здесь месяц. Он появлялся в одной и той же одежде три дня подряд. Он заснул в библиотеке, потому что ему негде было безопасно выспаться. Он читал так, словно другие люди дышали.

И никто, кроме меня, этого не заметил.

Даже моя мать