Призраки не плачут - Ли Энн

— Ронан.

— Ага.

— А что насчет него?

— Разве это не кажется странным? То, что он только что появился и ни с кем не разговаривает?

Кэссиди пожимает плечами, вертя карандаш в пальцах.

— Может, он застенчивый. Или не любит людей. Некоторые люди этого не делают, ты же знаешь.

— Дело не только в этом.

— Откуда ты знаешь?

— Я просто… кое-что замечаю.

— Да, конечно. — Она усмехается. — Например, то, что ты заметила Майка раньше меня и сказала, что я должна пригласить его на свидание.

— Ты каждый день строила ему глазки в кафетерии. Я должна была что-то сказать, прежде чем меня вырвет от отвращения к происходящему.

— Глазки? — Она кидает в меня скомканным листком бумаги. — Я не строила глазки.

— У тебя просто глазки гуляли из стороны в сторону.

Теперь мы обе пытаемся не рассмеяться, и миссис Карсон бросает на нас предупреждающий взгляд из-за стола рассылки. Кэссиди делает преувеличенно невинное лицо, затем наклоняется ближе, понижая голос до шепота.

— Ладно, но серьезно. Что такого в этом парне, что тебя так заинтересовало?

Я обдумываю вопрос.

— Я думаю, он одинок. Как будто, действительно одинок. Не просто новичок, который еще не завел друзей в одиночестве.

Она поворачивается, чтобы посмотреть на темноволосого мальчика, склонившего голову над книгой в самом темном углу библиотеки. Он сидит спиной к стене и может видеть любого приближающегося.

Но я не могу перестать следить за ним. Его эссе всегда заканчиваются отличными оценками. Я вижу, как миссис Престон возвращает их, с красной отметкой «А» вверху, но он никогда не поднимает руку на уроке. Он никогда не вызывается добровольно и не участвует в работе дальше тех кратких, блестящих моментов, когда учитель задает ему прямой вопрос.

Но почему? Что заставляет кого-то так решительно стремиться исчезнуть?

Он пробыл в нашей школе две недели, прежде чем я написала первую заметку. В этом нет ничего драматичного. Просто предлагаю информацию, которая может его заинтересовать.

В справочном отделе библиотеки есть лучшая копия Стейнбека. Та, что с его оригинальными заметками.

Я кладу записку на его стол перед началом урока истории, затем притворяюсь, что поглощена своей книгой, когда он входит. Краем глаза я наблюдаю, как он находит ее, наблюдаю, как его пальцы разворачивают бумагу с нежностью, не сочетающейся с его грубой внешностью. Я наблюдаю, как он перечитывает ее один, затем второй раз, слегка нахмурив лоб. Затем он аккуратно складывает листок и засовывает в карман.

Он не оглядывается по сторонам и не пытается выяснить, кто это прислал, но на следующий день я замечаю его в разделе библиотеки, он водит пальцами по маргиналиям Стейнбека. Он читает медленно, иногда делая паузу, чтобы записать что-то в свой блокнот. Выражение его лица здесь другое — мягче, более открытое. И что-то в нем заставляет меня улыбнуться.

Есть прелесть в том, чтобы наблюдать, как кто-то соединяется с тем, что он любит. То, как его плечи слегка расслабляются, а дыхание, кажется, выравнивается. На эти несколько минут любой груз, который он несет, кажется легче.

— Ты опять это делаешь, — говорит Кэссиди за обедом.

— Что?

— То, когда ты находишь кого-то, кого нужно спасать.

— Я не пытаюсь никого спасать. — Я сосредотачиваюсь на своем сэндвиче, чтобы не встречаться с ней взглядом. — Это была просто записка о книге.

— Угу. — Она крадет у меня яблоко. — Просто книга… правильно.

— Так и было! В библиотеке действительно есть копия получше. Я просто хотела помочь.

— Ты всегда помогаешь. — В ее голосе нет осуждения, только привязанность. Она толкается своим плечом о мое.

— Это твоя сверхспособность. Или твой фатальный недостаток. Я еще не решила, какой именно.

— Может быть и то, и другое.

— Определенно и то, и другое. — Теперь она крадет одну из моих картошек фри. — Какой план насчет него? Ты собираешься на самом деле поговорить с ним в какой-то момент?

— У меня нет плана.

— Лгунья.

— Я не лгу!

Она бросает на меня взгляд, который говорит, что она на это не купилась, но не настаивает. Вместо этого она пускается в рассказ о своей катастрофе во время химического эксперимента, и я позволяю себе вернуться к обычной рутине нашего дня.

Но позже, во время английского, я снова ловлю на себе его взгляд, наблюдая, как он читает. Его экземпляр «Гроздьев гнева» уже заполнен заметками, поля испещрены словами — некоторые подчеркнуты дважды, другие обведены кружком. Как будто он ведет беседу с самим Стейнбеком.

Интересно, каково было бы заглянуть в его сознание. Понять, что он видит, когда читает эти страницы. Узнать, какие связи он устанавливает, которые остальные из нас упускают.

Миссис Престон задает вопрос о семье Джоудов, и на мгновение мне кажется, что он мог бы ответить. Его рука тянется к блокноту. Рот слегка приоткрывается. Но потом он ловит себя на мысли, и момент проходит. Что бы он ни собирался сказать, оно проглатывается обратно, запирается за теми стенами, которые он построил.

Это происходит так быстро, что я бы не заметила, если бы уже не смотрела на него. Я становлюсь свидетелем войны, которая происходит в эту долю секунды — желание вступить в бой против необходимости оставаться незамеченной. И потребность побеждает.

У него это всегда выигрывает.

После урока я смотрю, как он собирает свои вещи. Снова первый направляется к двери. Коридор быстро поглощает его, и он исчезает прежде, чем я успеваю выйти из класса.

Я говорю себе, что мне просто любопытно. Та записка ничего не значила. Это была просто маленькая любезность, которую я бы оказала кому угодно.

Но я уже подумываю о том, чтобы написать еще одну.

Глава седьмая

РОНАН

Я не знаю, как долго я стою на тротуаре перед домом, прежде чем поднимаюсь по дорожке. Мои ботинки остаются стоять на потрескавшемся бетоне, пока я смотрю на белый сайдинг, который местами посерел, и крышу, слегка провисшую с одной стороны. Справа есть подъездная дорожка, достаточно большая для двух машин, с лужайкой, простирающейся от ступенек, ведущих к входной двери. От тротуара его отделяет белый штакетник с прорехами там, где прогнили рейки.

Мои пальцы сжимают ключ в руке. Я крепко сжимал его всю дорогу от офиса Митчелла, и на моей ладони остался отпечаток его формы.

Школьные учителя не оставляют дома ученикам, которые испортили все, к чему прикасались. Особенно они не оставляют их бывшим заключенным, которые пять лет учились выживать в бетонной коробке. Но Эдвардс был другим. Я знаю, что он