Призраки не плачут - Ли Энн

открывается дверь. Я все еще помогаю Кэссиди найти нужную страницу в ее учебнике, в котором почему-то отсутствует половина оглавления, несмотря на то, что он новый. — Класс, это…

— Ронан.

Имя едва запоминается. К нам регулярно приезжают новые студенты, обычно из Бэнквелла или Каррингтона, ближайших городов. Их родители находят работу на местном производственном предприятии, или их семьи распадаются, и внезапно они оказываются здесь, вливаясь в нашу рутину, как будто всегда были ее частью. Большинство из них снова уезжают в течение года или двух, переводясь обратно, когда обстоятельства снова меняются.

Я не поднимаю глаз, пока Кэссиди не толкает меня локтем. Сильно.

— Что?

Она кивает подбородком в конец класса. Я слегка поворачиваюсь, ожидая увидеть другого ребенка со слишком новым рюкзаком и неуверенной улыбкой. Вместо этого я вижу пустые глаза, темные волосы и острые углы.

Он сидит у окна, наполовину в тени, как будто пытается слиться со стеной. Его толстовка истрепалась на локтях, а рюкзак выглядит так, словно прошел через войну.

Мистер Эдвардс возвращается к своей лекции о Марше Шермана. Мне следовало бы делать заметки — это определенно будет на тесте, — но что-то продолжает привлекать мое внимание к углу класса. Дело не в самом новом ученике, а в том, как он сидит и наблюдает за классом. То, как его карандаш скользит по бумаге. То, как он кивает или качает головой в такт тому, что говорит Эдвардс, улавливая детали, которых я даже не замечала.

В том, как он впитывает информацию, есть что-то почти голодное. Он сосредоточен полностью, абсолютно, как будто этот класс — единственное, что существует для него прямо сейчас. Большинство студентов отключаются, проверяют телефоны под партами, передают записки, смотрят в окна. Но этот мальчик ловит каждое слово Эдвардса.

— Он не просто уничтожал ресурсы. — Его голос тихий, но уверенный, прорезающий тишину в классе, когда Эдвардс задает вопрос, на который никто не хочет отвечать. — Он ломал их волю к борьбе. Показывая им, что нигде не безопасно, пока они не сдадутся.

Слова повисают в воздухе, наполненные пониманием, выходящим за рамки учебника. Эдвардс медленно кивает, и я улавливаю что-то в выражении его лица. Возможно, признание, или это может быть беспокойство. Такой взгляд бывает у учителей, когда они видят в ученике что-то, что их беспокоит.

Я записываю его слова в свои заметки и подчеркиваю их дважды.

— Он выглядит как проблема, окутанная грехом, — шепчет Кэссиди, когда мы собираемся после занятий.

Она уже достает свой телефон, вероятно, чтобы написать Рейчел или Клэр о новом проекте. В школе такого размера новые ученики всегда становятся предметом сплетен. Свежая кровь означает свежие истории, и каждый хочет первым заявить, что заметил что-то интересное.

— Ты видела, как он просто исчез, когда прозвенел звонок? Проигнорировал оклик Эдвардса по имени и просто убрался оттуда ко всем чертям.

— Потому что ты всегда остаешься поболтать с учителем после урока, — указываю я, собирая свои книги.

Но я тоже это заметила. То, как он встал со своего места, с сумкой через плечо, и направился к двери, не обращая внимания на то, что с ним разговаривает учитель. Первый вышел, ушел еще до того, как большинство из нас встало.

— Это другое дело. — Она перебрасывает волосы через плечо. — Я заслужила свое право быть грубой. Я здесь с детского сада.

Я смеюсь, но мое внимание возвращается к пустому столу у окна. В этом есть что-то необычное. Что-то, что не вписывается в обычную схему переводов и их попыток слиться с толпой. Большинство новых учеников слишком стараются, всем улыбаются, задают слишком много вопросов, отчаянно пытаются найти свое место. Этот мальчик — полная противоположность. Похоже, он активно работает над тем, чтобы оставаться невидимым.

В следующий раз я вижу его на английском. В той же позе — в дальнем углу, у выхода. Тот же напряженный взгляд на свой блокнот. Фактически, тот же блокнот. Может быть, это был перевод в последнюю минуту, и у него еще не было возможности купить больше… или, может быть, он не может себе этого позволить.

От этой мысли мне становится не по себе.

Когда миссис Престон начинает урок, объявляя, что мы начинаем «Гроздья гнева», вся его поза меняется. Его спина слегка выпрямляется, меняется манера держать карандаш. Его пальцы расправляются над блокнотом. И всего на мгновение выражение его лица раскрывается, показывая интерес, может быть, даже голод, прежде чем стены снова встают на место.

Интересно.

Что-то подсказывает мне, что этот мальчик уже читал произведения Стейнбека. Возможно, не один раз. Выражение его лица говорило не об открытии чего-то нового, а о возвращении к чему-то знакомому.

В течение следующей недели я ловлю себя на том, что наблюдаю за ним. Не очевидно. Я не Эми, которая думает, что утонченность — это то, что случается с другими людьми. Но я кое-что замечаю. То, как он всегда один, перемещается между классами, как призрак, занимая пустые углы и ряды у выхода. Как он прячется в справочном отделе библиотеки во время обеда. В коридорах люди обтекают его, как будто его здесь вообще нет.

Он всегда приходит на историю и английский пораньше, читая учебники заранее, прежде чем кто-либо еще придет. Он переворачивает страницы осторожно, как будто книги могут сломаться, если он не будет осторожен. Иногда у него появляются темные круги под глазами и легкая дрожь в руках, когда он думает, что никто не смотрит в его сторону.

И он носит одни и те же три футболки по очереди. В четверг надета черная футболка с прорехой возле подола, которой не было в понедельник. К пятнице у него футболка с потертым воротником. Мелкие детали, которые большинство людей не заметили бы, но я замечаю. Я всегда замечаю.

— Земля вызывает Лили. — Кэссиди машет рукой у меня перед лицом. Мы в библиотеке во время занятий, предположительно работаем над домашним заданием по математике. — Ты опять пялишься.

— Я не пялюсь. — Я возвращаю свое внимание к учебнику на столе. — Я думаю.

— По поводу чего?

— О том, как математика медленно убивает мою душу.

— Лгунья. — Она постукивает карандашом по моему блокноту. — Ты решаешь одну и ту же задачу уже десять минут.

— Это сложная задача.

Она фыркает, затем откидывается на спинку стула, изучая меня.

— На прошлой неделе ты делала алгебру во сне. Что происходит на самом деле?

Я колеблюсь, затем киваю в сторону темного угла, где он сидит.

— Просто интересуюсь новым парнем.

Ей даже не нужно смотреть, чтобы