Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

Кольцо в ладони стало горячее.

Я разжала пальцы.

Золотая полоска внутри кольца вспыхнула и отразилась на двери тонким светом. По чёрному дереву побежали линии. Сначала еле заметные, затем ясные, золотые, живые. Они расходились от пластины, поднимались по косякам, уходили в камень над входом. Старые буквы, которые я не могла прочесть, начали проступать одна за другой.

Я отступила на шаг.

Над дверью колокольни появилось моё имя.

Не то короткое, которым Дарион бросил в меня в зале. Не то урезанное, которое Кассара произнесла без титула. Не девичье имя, к которому меня хотели вернуть, как возвращают ненужную вещь прежнему владельцу.

Полное.

Светящееся.

Невозможное.

«Таисса Орвен-Грант, равная по клятве».

У меня перехватило дыхание.

За спиной, за оградой, кто-то резко выдохнул. Я не обернулась. Не знала, Дарион ли это, страж, человек Палаты или сама ночь. Я смотрела на буквы, и впервые за этот страшный вечер чувствовала не только боль.

Дверь колокольни открылась внутрь.

И где-то высоко над моей головой дрогнул один-единственный колокол.

Глава 3. Ступени, которые помнят

Глава 3. Ступени, которые помнят

Дверь колокольни открылась не сразу.

Сначала она только дрогнула, и этот короткий, глухой стон старого дерева прошёл по двору так, что стражи за оградой разом смолкли. Потом потемневшие металлические полосы на створке вспыхнули тем же золотом, что проступило в моём имени над входом, и тяжёлая дверь пошла внутрь сама, без руки, без приказа, без скрипа петель, который должен был бы разорвать ночь.

За порогом не было света.

Только тёмная глубина, холодный запах камня и старой пыли, а где-то наверху — тот самый одинокий дрожащий отклик колокола, который не ударил в полную силу, но дал понять: я услышана. Или впущена. Или предупреждена.

Я стояла перед открытой дверью и не двигалась.

В Зале брачных клятв на меня смотрели десятки людей, и я сумела пройти между ними с поднятой головой. В карете я удержалась, не дав себе распасться на боль и обиду. У ворот я выдержала появление собственного имени на камне. А теперь, когда между мной и колокольней остался только порог, силы внезапно словно отхлынули от рук, от ног, от груди. Не потому, что я передумала. Возвращаться было некуда. За оградой остались стражи Палаты, чужой экипаж и, возможно, Дарион, который всё ещё считал, что имеет право ждать у ворот после того, как привёл меня к разводу.

Впереди была башня, проснувшаяся от его лжи.

Я сжала кольцо в ладони и шагнула внутрь.

Дверь закрылась за моей спиной так тяжело, что воздух качнулся. Звук не был хлопком. Скорее, каменная пасть сомкнулась, отрезая двор, город, Палату и всё, что ещё недавно казалось моей жизнью. Я обернулась и увидела на внутренней стороне створки те же золотые линии, только теперь они уже не сияли. Они тлели под деревом, как угли под золой.

Внутри колокольня оказалась больше, чем казалась снаружи.

Низкий круглый зал уходил стенами вверх, в темноту, где терялись балки, лестницы и связки верёвок. Каменный пол был выложен неровными плитами. В трещинах между ними скопилась пыль, сухая трава и серый мусор, занесённый ветром через разбитые окна. У дальней стены чернел старый очаг, настолько широкий, что в нём можно было бы развести огонь для целой караульной смены. Над очагом висела потемневшая железная полка, пустая, если не считать медного крюка и маленькой чаши с засохшим воском.

Вдоль стен тянулись деревянные стойки. На них висели ленты. Сотни лент. Может быть, тысячи.

Одни были белыми, другие золотыми, третьи потемнели до цвета старого пергамента. Некоторые висели ровно, с аккуратно выведенными именами. Другие были оборваны, скручены, опалены по краям или перевязаны узлами. От лёгкого движения воздуха они едва заметно шевелились, и мне на миг показалось, что это не ткань, а множество беззвучных голосов, которым приказали висеть и ждать.

Я провела пальцами по ближайшей ленте, не успев подумать, можно ли трогать чужую клятву.

Ткань оказалась холодной.

На ней было имя женщины: Аурика Вельт. Рядом — имя мужчины, наполовину выцветшее, а под ними короткая строка брачного обещания. Я склонилась ближе, пытаясь разобрать буквы, но в эту минуту над головой потянуло сквозняком, и лента выскользнула из-под пальцев.

На соседней стойке висели другие имена. Лаурена Тирс. Маделин Орт. Санна Риоваль. Женские имена читались отчётливо. Мужские часто были выцветшими, размытыми или заклеенными печатями Палаты. На некоторых лентах женские строки перечёркивали серебряные штрихи, похожие на след от пера Брана Рихтера.

Я отступила от стойки.

В зале стало труднее дышать, хотя воздуха здесь хватало. Он был холоден, пах камнем, старым деревом и временем. Но под этим запахом я уловила другое — слабый след золы, словно кто-то недавно разводил огонь, а потом тщательно погасил его до моего прихода.

Я повернулась к очагу.

Там действительно была зола.

Не древняя, слежавшаяся в серый камень, а рыхлая, с тёмными крупицами угля. Я присела, провела ладонью над ней и почувствовала остаточное тепло. Очень слабое, но настоящее.

Колокольня не была пустой.

Сердце ударило сильнее. Я поднялась так быстро, что голова пошла кругом. Долгий вечер, зал, печати, дорога, холод — всё это наконец добралось до тела. Перед глазами на мгновение поплыли ленты, и я ухватилась за край ближайшей стойки, чтобы не пошатнуться.

Нет. Только не сейчас.

Если кто-то был здесь до меня, если колокольня не всё это время стояла мёртвой, значит, Бран Рихтер солгал не только о законе. Или умолчал. В Палате эти вещи умели различать лишь тогда, когда это было им выгодно.

Я осмотрелась внимательнее.

Справа от очага была низкая дверь. Она вела в маленькую комнату, где когда-то, видимо, жил хранитель. Я толкнула её плечом, потому что ручка заржавела и не поддавалась. Комната встретила меня густой пылью, узким окном с треснувшим стеклом и деревянным столом у стены. На столе стояла чашка.

Обычная глиняная чашка. Без драгоценных рисунков, без гербов. Внутри на дне темнел засохший след травяного настоя или просто старой заварки. Я заставила себя не думать о том, кто мог пить здесь до моего прихода. Рядом лежала деревянная ложка, а под ней — сложенный вчетверо кусок ткани, серый от пыли, но не истлевший.

На стене висел плащ.

Я подошла ближе и коснулась его края. Ткань была грубой, тяжёлой, с запахом сырости и дыма. Не женский плащ. Не дворцовый. Его носил человек, привыкший к камню, ветру и длинным ночам в