Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв - Лилия Тимолаева

Где-то наверху отозвался короткий, низкий гул.

Я замерла.

— Я не беру чужое, — сказала я в темноту, сама не понимая, почему оправдываюсь перед башней. — Мне нужно пережить ночь.

Гул не повторился.

Я повесила ключи обратно.

Потом вернулась в главный зал и посмотрела на очаг. Ночь не собиралась становиться теплее, а платье, в котором я пришла в Палату, не было создано для старой колокольни. Вышитое драконье пламя у ворота теперь казалось насмешкой: знак рода, который пытался меня вычеркнуть, согреть не мог.

Я нашла у очага вязанку сухих лучин. Её явно оставили недавно. Не для случайного гостя. Для того, кто знал, что в колокольню кто-то войдёт. Или для себя. Рядом лежало огниво, аккуратно завернутое в кожаный кусок. Я смотрела на него несколько долгих мгновений, и в груди снова поднималась тревога.

Это место не было забытым.

Оно притворялось забытым.

Я присела у очага, уложила лучины, добавила пару тонких поленьев из старой корзины и высекла искру. С первого раза не вышло. Пальцы дрожали, рукав мешал, а кольцо в ладони не позволяло удобно держать огниво. Я положила его рядом на каменную плиту. Золотая полоска в металле блеснула, и искра сразу поймалась на сухой щепе.

Огонь занялся неохотно, но всё же пошёл по лучинам, потом ухватил полено и поднялся выше. Тепло коснулось лица, и я вдруг поняла, как замёрзла. В Зале брачных клятв я держалась на гордости. В коридоре — на злости. У ворот — на упрямстве. Здесь, у очага, когда никто не смотрел, всё это начало трескаться.

Я села прямо на каменный пол, обняла себя руками и опустила голову.

Не заплакала сразу.

Слёзы стояли где-то за глазами, тяжёлые, горячие, но не выходили. Наверное, даже боль устаёт ждать своего часа. Мне казалось, что если я позволю себе разрыдаться, то уже не смогу остановиться до рассвета, а утром Бран Рихтер получит именно то, на что рассчитывал: женщину с опухшим лицом, дрожащим голосом и пустыми руками.

Я не могла дать ему такую победу.

Не могла дать её Кассаре.

И Дариону тоже.

Но память не слушалась. Она снова и снова возвращала меня к одному мгновению: его губы произносят «между нами больше нет клятвы», и колокольня отвечает за меня. Он не поверил моим словам, не услышал моих писем, не заметил моего одиночества, но древняя башня услышала его ложь. Почему? Что именно было ложью? То, что клятвы больше нет? Или то, что он сам верил в это?

Я подняла руку и посмотрела на брачную метку.

Под кружевом рукава она светилась слабым золотом. Раньше метка была изящной линией, похожей на тонкое драконье крыло. Сейчас в ней проступали новые завитки, которых я раньше не замечала. Они уходили к запястью и складывались в маленький узел, такой же, как под нашими именами в Брачной книге.

Равная клятва.

Бран произнёс эти слова так, словно они были старой ошибкой закона. Дарион сказал, что не знал. Книга вспыхнула.

Если книга откликнулась, значит, и его незнание было ложью?

Или он забыл? Или ему позволили помнить только удобную часть?

Я зажмурилась и прижала ладонь к глазам. Голова гудела от вопросов. Мне нужна была вода, свет, хоть какое-то понимание, где я проведу ночь и что делать до рассвета. Колокольня могла сколько угодно хранить правду, но каменный пол оставался каменным, разбитое окно — разбитым, а моё тело — телом женщины, которую весь вечер держали на краю.

Я поднялась.

Сначала нужно было закрыть окно в комнате хранителя. Сквозняк оттуда тянул прямо в зал, заставляя ленты шевелиться и шуршать, словно они переговаривались. Я вернулась в маленькую комнату, нашла под столом старую деревянную ставню и попыталась поднять её к окну. Ставня оказалась тяжёлой, край скользил в руках, платье цеплялось за ножку стола. Я едва не выругалась, но вместо этого упёрла ставню в стену, сняла с плеча тонкий пояс и привязала его к верхней планке, чтобы было за что тянуть.

Работа вышла неловкой. Не дворцовой. Руки запачкались пылью, ноготь на большом пальце надломился, в волосах наверняка осела паутина. Но когда ставня наконец встала в проём и сквозняк ослаб, я испытала такое упрямое удовлетворение, что даже усмехнулась.

Вот, леди Орвен-Грант. Жена, которую хотели вычеркнуть, закрыла первое окно в собственной ссылке.

И тут, пока я завязывала пояс на крючке, за ставней проступили буквы.

Они не вспыхнули ярко. Просто проявились на старом дереве, как следы, которые были там всегда, но ждали угла света.

Я поднесла огарок свечи ближе.

«Лирана Морвель. Снята с рода без голоса. Отклик не принят».

Ниже, мелкими буквами:

«Адель Рейн. Имя возвращено посмертно. Палата признала ошибку записи».

Я отшатнулась так, что пламя свечи едва не погасло.

Женские имена.

На ставне. В комнате хранителя.

Я провела пальцами по первой строке. Дерево было шершавым, буквы неглубокими, выцарапанными чем-то острым. Не магией. Рукой. Кто-то писал их здесь, потому что не мог оставить в книге. Потому что там их стёрли, испортили или спрятали.

Снята с рода без голоса.

Имя возвращено посмертно.

Под рёбрами снова поднялся холод, но теперь он был другим. Не страх перед моей судьбой, а ощущение, что я стою на краю чужой, длинной беды. Я пришла сюда как женщина, которую муж назвал ненужной. А колокольня встретила меня именами тех, кого уже однажды вычеркнули.

Я вернулась к столу и начала искать.

Сначала осторожно, потом всё быстрее. В ящиках лежали обломки перьев, куски старых свечей, мотки тонкой верёвки, щепки, несколько пустых чернильниц. Один ящик заело, и я потянула его обеими руками. Дерево поддалось с сухим треском, из щели высыпалась пыль и маленький латунный ключ. Не из той связки на стене. Этот был тоньше, с головкой в форме колокола.

Я взяла его и тут же услышала за спиной голос:

— Если колокольня дала ключ, значит, вы уже нашли не то, что искали, а то, что она хотела показать.

Я обернулась так быстро, что свеча дёрнулась в руке, и горячий воск капнул на пальцы.

В дверном проёме стоял старик.

Он был высоким, но сутулым, в длинном тёмном кафтане, местами протёртом на локтях. Седые волосы, собранные у затылка кожаным шнуром, падали на ворот. Лицо сухое, с глубокими складками у рта и глаз, но взгляд — ясный,