Сдавайся, пышка! - Ольга Ивановна Коротаева

Слова благодарности, которые я репетировала в коридоре, застревают в горле, словно ком сухой ваты. Хотелось сказать, как я тронута, как мне жаль за те слова про «балласт», но отстранённость Воронова действует лучше ледяного душа.

— Да... спасибо, — судорожно сжимаю папку, чувствуя, как ногти впиваются в картон. — Выражаю вам глубочайшую благодарность от администрации нашего центра. Мы крайне признательны за ваше содействие. Это существенно повысит качество реабилитации наших пациентов.

— Не стоит благодарности, — он снова утыкается в планшет, давая понять, что аудиенция закончена. — Рад был помочь.

Стою ещё секунду, глядя на его жёсткий профиль. Солнечный луч подчёркивает шрам на его скуле, который кажется сегодня особенно бледным. Звук его дыхания — ровный, размеренный — заполняет тишину палаты.

— У вас сегодня ЛФК в два, — делаю ещё одну попытку разрушить стену, что выросла между нами. — Постарайтесь не переутомляться.

— Я сам разберусь со своим графиком, доктор, — бросает он, не поднимая глаз.

Помедлив несколько секунд, выхожу в коридор и закрываю дверь максимально осторожно. Сердце ноет, а ладони, которыми я только что касалась дверной ручки, кажутся ледяными.

Я получила то, чего хотела, но почему-то эта победа на вкус напоминает пепел.

Воронов

Щелчок дверного замка звучит как финальный аккорд в затянувшейся прелюдии. Я держу лицо ещё пять секунд, вглядываюсь в пустоту коридора через стекло двери, пока образ Вари не растворяется окончательно. Только тогда позволяю плечам опасть, а из груди вырывается хриплый, натужный выдох.

Всё то время, что она стояла здесь, я был натянут как струна. Спина, пресс, ноги — всё превратилось в колоссальный мышечный зажим. Я демонстрировал сталь, независимость, гранит, а теперь чувствую, как тело начинает ныть от этой непосильной статики.

Смотрю на свои руки: костяшки белые, пальцы свело судорогой. Хочется швырнуть этот чёртов планшет в стену, встать на эти непослушные ноги, догнать Варю в коридоре и, прижав к стене, рявкнуть прямо в лицо: «Хватит! Заканчивай этот официальный бред! Посмотри на меня как раньше!»

Но я не двигаюсь. Воронов не бросает операцию на полпути. Ты хотела доктора и пациента? Ты их получила. Я буду гнуть эту линию, пока ты сама не взмолишься о пощаде.

В палату заходит Семён. Его бодрое «Пора на ЛФК, Даниил Викторович» кажется мне издевательством. Медбрат перевозит меня в зал, где уже блестит свежим пластиком и хромом то самое оборудование. Мой трофей. Моё искупление.

Я заставляю Семёна закрепить меня на новом тренажёре с биологической обратной связью. Экран перед глазами фиксирует каждое микродвижение, но мне плевать на графики.

Я начинаю работать.

Наказываю себя за то, что был с Варей холодным палачом, за каждое её дрожащее слово благодарности. Толчок. Ещё один. Мышцы бедра горят, их прошивает калёным железом, но я требую большего. Я вбиваю свои усилия в эти педали, как снаряды в землю.

В глазах темнеет. Пульс стучит в висках тяжёлым молотом: «Ещё. Ещё. Ты не балласт. Ты — сила». Запах пота, новой резины и озона мешается в один удушливый коктейль. Свет ламп начинает дробиться на тысячи острых осколков. Последний рывок, вспышка боли в пояснице, и мир внезапно сворачивается в одну чёрную точку. Гул тренажёра смолкает, и я проваливаюсь в спасительную пустоту, не успев почувствовать, как утыкаюсь носом в пол.

Глава 10. Капитуляция

Резкий, дребезжащий звук тревожной кнопки взрывает мой кабинет, скальпелем разрезая тишину. Следом — истошный крик Семёна: «Варвара Алексеевна! Там генерал… Скорее в зал!»

Я не иду, а лечу. Ноги сами несут меня по коридору, мимо мелькающих белых стен и удивлённых лиц медсестёр. В ушах пульсирует тяжёлый, глухой молот, а по спине продирает ледяной, колючий пот. Горло перехватывает спазмом. Только бы не сердце. Только бы не инсульт.

Влетаю в зал ЛФК. Запах пота, новой резины и озона здесь настолько густой, что кажется осязаемым. На полу, рядом с блестящим хромом нового тренажёра, лежит он.

Воронов. Глыба. Мой невыносимый генерал.

Он выглядит пугающе неподвижным. Лицо серое, как пыльный асфальт, на лбу выступили крупные капли пота, а белая футболка насквозь мокрая и прилипла к телу. В это мгновение я отключаю Варю и становлюсь «врачом». Это мой защитный кокон — холодный, стерильный режим профессионала, иначе просто сойду с ума от ужаса.

Опускаюсь на колени на жёсткий резиновый коврик.

— Семён, тонометр! Кислород! Носилки! — мой голос звучит как хлыст: стальной, ровный, без капли дрожи.

Пальцы прижимаются к сонной артерии, чувствуют горячую влажную кожу. Подушечками пальцев ловлю частый, нитевидный, но всё же живой ритм.

Живой!

Зрачки реагируют на свет фонарика. Дыхание прерывистое. Давление… низкое, критически низкое для такого гиганта.

— Болевой шок и истощение, — выдыхаю я, и на долю секунды маска врача даёт трещину. — Он просто выжал из себя всё до последней капли.

Пока мы перевозим Воронова в палату, слышно только мерный скрип колёс каталки по линолеуму и тяжёлое сопение Семёна. Когда перекладываем пациента на кровать, я выставляю всех и закрываю дверь на замок — этот звук кажется мне окончательным, как выстрел.

Когда остаюсь одна, присаживаюсь на край кровати, и в этот миг моя «крепость» осыпается мелкой крошкой, и вина накрывает тяжёлой, душной лавиной.

Это я его довела!

Своим ледяным взглядом, своим выглаженным профессионализмом и этим сухим, официальным «спасибо» за тренажёры. Я бросила генералу вызов, а он, как истинный солдат, понял его буквально и решил угробить себя на этих педалях, лишь бы не быть в моих глазах «инфантильным манипулятором».

В палате тихо, лишь тикают часы на стене и слышно глубокое, уже более ровное дыхание Даниила. Воздух здесь пахнет крепким чаем, который давно остыл на тумбочке, и лекарствами.

Я смотрю на огромную ладонь Воронова, лежащую поверх одеяла. Грубая кожа, мозоли, сеть мелких шрамов. Никогда бы не позволила себе этого, будь генерал в сознании, но сейчас осторожно накрываю его руку своей.

Другой рукой касаюсь его виска, убирая со лба влажные, жёсткие пряди волос.

— Дурак… какой же ты дурак, Воронов, — шепчу, и в горле встаёт горький ком.

Его ресницы вздрагивают. Сначала медленно, едва заметно, а потом генерал открывает глаза, и в них ещё плавает мутный туман боли, но Воронов узнаёт меня. Губы его дёргаются, пытаясь сложиться в привычную усмешку.

И тут меня прорывает. Весь страх, вся нежность и весь гнев выплескиваются наружу.

— Вы с ума сошли?! — я не говорю, а кричу, и мой голос вибрирует от едва сдерживаемых слёз. — Вы что творите,