Жена – калека дракону (не) нужна - Кристина Юрьевна Юраш

Глава 18

Мама молчала. Долгое, мучительное молчание.

Эвелин всхлипнула. Звук был искусственным, отрепетированным.

— Мамочка, я не прошу для себя. Я прошу ради детей.

Слово «мамочка» прозвучало мягко, почти по-детски. Оно повисло в воздухе, как приманка.

Мама шумно вдохнула.

— Они останутся на улице, — продолжала сестра, усиливая давление. — Дариан уже подрос. Он всё понимает. Вчера спросил, почему слуги уносят серебро. А маленькая Ида плачет, потому что мы продали её пони. Я сказала, что пони заболел. Я лгу собственным детям каждый день.

— Бедные мои… — выдохнула мама.

— Ты единственная, к кому я могу обратиться. Единственная. Я знаю, что была плохой дочерью. Знаю, что редко писала. Но мне было стыдно. Я не хотела, чтобы ты видела, какую ошибку я совершила, выбрав этого… барона!

Мама заплакала. Я услышала тихие всхлипы, шорох платья, словно Эвелин обняла её.

— Мамочка, спаси нас.

Дверь в гостиную открылась и закрылась. Голоса стихли.

Я смотрела на полоску света под дверью. Она казалась мне сейчас единственной связью с внешним миром, который продолжал жить, дышать, предавать.

— Госпожа Флорис, — прошептала Мелли. Её голос дрожал. — Может быть, они просто разговаривают. О делах.

— Конечно, — соврала я.

— Ваша мама не отдаст… — начала Мелли, но осеклась. Она не договорила, боясь озвучить то, во что сама не верила.

— Принеси мне воды, пожалуйста…

Мелли поспешила к столику, плеснув воду в стакан так, что капли попали на скатерть.

Я не боялась. Пока не боялась. Внутри была странная, оцепенелая пустота. Сто пятьдесят тысяч были выплачены мне. За мою кровь. За мои ноги, которые теперь были просто мясом и костями.

Мама могла помочь Эвелин советом. Или дать ей немного. Десять тысяч. Двадцать.

Но не всё. Не мой шанс.

— Я уверена, что ваша матушка поступит благоразумно, — кивнула Мелли, сжимая мою руку.

— Даже если она отдаст половину, там еще останется, не так ли? — вздохнула я, пытаясь не дать надежде угаснуть.

Сестра вернулась через четверть часа. Глаза у неё покраснели, но лицо выглядело спокойнее, даже удовлетвореннее. Она снова села рядом, поправила складки платья.

— Тебе нужно больше отдыхать, Флорис. Я уверена, что всё будет хорошо, — ободряюще похлопала по руке сестра.

— Ты уже уезжаешь? — спросила я.

— Да. Дети одни. Нянька ненадежная.

— Ты получила то, за чем приехала?

Её пальцы замерли на застёжке перчатки. Медленно, методично она застегнула пуговицу. Потом другую.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, не поднимая глаз.

— Я слышала ваш разговор.

Эвелин опустила глаза. На её лице появилась маска скорби, но она держалась плохо, сползала.

— Мне жаль.

— Что именно тебе жаль?

Она посмотрела на меня с укором. С высоты своего положения жертвы обстоятельств.

— Не нужно так говорить. Я приехала, потому что переживала за тебя. Но мама спросила, как дела… И я не могла молчать… Понимаешь…

— И случайно попросила у мамы деньги?

— Я была в отчаянии. Ты не знаешь, каково это — смотреть, как рушится твоя жизнь.

— Она отказала?

Эвелин помедлила. Выдержала паузу, чтобы сделать ответ весомее.

— Мы поговорили.

— Она отказала? — повторила я.

Глава 19

— Флорис, сейчас не время обсуждать чужие несчастья. Лучше думай о своем здоровье. Тебе сейчас нельзя волноваться!

Чужие.

Я лежала, не чувствуя ног, а несчастье было у неё. Моё несчастье уже случилось. Оно было фактом. А её — ещё можно было предотвратить.

— Эти деньги нужны на лечение.

— Конечно, — легко согласилась она. — Я уверена, мама примет правильное решение. Я… Я просто так… Пожаловалась… Объяснила, почему не приезжала… Как видишь, замужество не принесло мне счастья…

Эвелин наклонилась и поцеловала меня в лоб. Её губы были холодными, сухими.

— Поправляйся, маленькая сестрёнка. Всё будет хорошо… Я уверена…

Она ушла. Легко, почти танцующей походкой.

Через несколько минут во дворе загрохотали колёса. Звук удаляющейся кареты был похож на звук захлопывающейся крышки гроба.

Я ждала маму. Минуту. Десять. Час.

Она не пришла.

Мелли просидела рядом до полуночи. Потом кухарка Агна позвала её помочь на кухне — мыть посуду, чистить картошку, делать всё то, что раньше делали другие слуги, которых уволили. Я осталась одна.

Обезболивающее постепенно переставало действовать. Боль вернулась в спину — тупая, тяжёлая, пульсирующая. Ощущение было таким, словно на меня снова медленно, сантиметр за сантиметром, опускали каменную арку. Давило на грудную клетку, не давая вдохнуть полной грудью.

Ниже пояса оставалась пустота. Чёрная, абсолютная дыра.

Я пыталась пошевелить пальцами ног. Посылала сигналы в темноту своего тела.

Снова.

Ещё раз.

Ничего. Тишина. Мёртвая, звенящая тишина внутри собственного тела.

— Завтра, — прошептала я в темноту. — Мы напишем письмо. Дорога займёт не так много времени. Я думаю, что я справлюсь… Однажды я буду вспоминать это как страшный сон.

Никто не ответил. Только за стеной скрипели старые трубы, издавая звуки, похожие на стоны.

Где-то наверху ходила мама. Я слышала её шаги. Размеренные, спокойные. Она не спала.

Я представила магистра Вейрена. Почему-то он казался мне седым, с лицом, высеченным из гранита. Строгим. Он войдёт, поставит на стол чемодан с сияющими кристаллами и скажет, что мы потеряли слишком много времени. Что каналы угасли.

Но ещё не всё. Ещё можно спасти.

С этой мыслью, хрупкой и тёплой, я уснула в обнимку.

Утром магистр не приехал.

— Я передала адрес госпоже, не волнуйтесь, — уверяла Мелли, бинтуя свой надрез на пальце. Она вчера спешила, чтобы побыстрее закончить с готовкой, но когда пришла, я уже, оказывается, спала.

К полудню я решила, что магистр живёт далеко. Что дорога заняла больше времени. Или у него расписание. Ну да, конечно, расписание! Или он только сидит и ждёт, чтобы к нему прилетело письмо от Моллардов с просьбой срочно приехать и осмотреть меня.

К двум часам начала волноваться. Тревога неизвестности точила изнутри, как червь.

В три я попросила Мелли узнать, отправила ли мать письмо. Мама не заходила сегодня. Единственное, что я слышала, так это вопросы о моем самочувствии возле двери.

Мелли вернулась через несколько минут. Глаза у неё были красными, опухшими от слёз. Она не смотрела мне в лицо.

— Ну?