Жена – калека дракону (не) нужна - Кристина Юрьевна Юраш

— Это не их деньги, — произнесла я, глотая слезы.

— Это семейные деньги, — поправила мама. — И семья распоряжается ими по своему усмотрению. Я уже уточнила это у представителя. Так что всё законно.

— Их выплатили за мою кровь. За мою боль.

— Флорис! — с упрёком воскликнула мать.

— За мою спину. За мои ноги. Не за долги её мужа! Не за её позор!

Мама побледнела. Её лицо исказилось гримасой отвращения.

Глава 22

— После того как ты очнулась пять лет назад после того обморока, ты… ты изменилась. Ты… ты стала эгоисткой. Только о себе думала! Не о семье, а о себе! Я вынуждена думать обо всех! Почему я должна молча смотреть, как Эвелин выбрасывают из дома с детьми!

— Хотя бы потому, что ты их видела три раза в жизни! Хотя бы потому, что до того, как прокатилась новость о том, что мне выплатят компенсацию, Эвелин не удосуживалась прислать даже открытки! Она стыдилась нас! Она делала вид, что не имеет никакого отношения к Моллардам! Особенно тогда, когда к нам в дом стучали кредиторы! Она хоть на одно твое письмо о помощи ответила? Она погасила хоть маленький долг? Нет! Она нас знать не хотела, а ты отдала ей все деньги!

Я истерично рассмеялась.

Сначала тихо. Потом смех сорвался, превратился в сухой, лающий хрип. Боль в спине вспыхнула ярче, но мне было все равно.

— А теперь лежу здесь и слушаю, какая я эгоистка, потому что хочу потратить собственную компенсацию на лечение. На то, чтобы снова стать человеком. Чтобы просто иметь возможность выйти из этой комнаты!

— Никто не просил тебя бросаться под арку! — закричала мать. — Это было твое решение! Настоящая леди отошла бы в сторону!

Эти же слова тогда сказал герцог.

Ненужное спасение.

Ненужная жертва.

Ненужная дочь.

— Неужели настоящая леди не должна обладать сердцем? Неужели настоящая леди должна спокойно смотреть, как кто-то умирает на ее глазах?

Мать замолчала. Она тяжело дышала, глядя прямо мне в глаза. Теперь в ее глазах был вызов.

— Эвелин хотя бы поблагодарила меня, — продолжила мама, и в её голосе появилась странная, болезненная нежность. — Она обняла меня… Обещала писать…

Её лицо вдруг изменилось. Смягчилось. Морщины разгладились. Она улыбнулась, вспоминая тот момент в коридоре.

— Ты бы видела, как она плакала. Как обнимала меня. Всё повторяла: «Мамочка, ты нас спасла». Столько лет она не называла меня мамочкой. Столько лет между нами была стена. А теперь… теперь мы снова близки.

— Ага, — дерзко ответила я сквозь подступающие слезы. — До тех пор, пока не закончатся деньги и неприятности! А потом она снова забудет сюда дорогу!

Я закрыла глаза. Темнота за веками была густой, непроглядной.

Вот оно, что так тронуло мать. Не дети. Не дом. Не долги.

«Мамочка».

Сто двадцать пять тысяч золотых за одно слово. За иллюзию возврата в прошлое, которого больше не существовало.

— Ты купила её благодарность моими ногами, — сказала я. Тихо. Четко.

Мама отшатнулась, словно я ударила её.

— Как ты смеешь меня упрекать! Ты — неблагодарная дочь! Слышишь! — взорвалась мать.

— Она не писала тебе четыре года, — повторяла я.

— Ей было стыдно!

— Она не приехала, когда умер отец! — произнесла я, скрипя зубами.

— У неё болел муж. И она была в положении! Куда ей на похороны? Там ветра, сквозняки. Ей нужно было беречь себя!

— Она не приехала, когда болела ты. Когда ты лежала в жару и бредила. Я выхаживала тебя! Я бегала и просила в долг лекарства! — дрожащим голосом продолжала я.

— У неё были дети! Маленькие дети!

— Зато прочитала газету и добралась за сорок минут. Как только узнала про деньги.

— Прекрати! — закричала мама. А ее лицо превратилось в маску ярости.

— Сколько времени она тебя благодарила? Десять минут? Полчаса? Этого хватило, чтобы ты отдала ей мой единственный шанс? Мой единственный шанс ходить, мама.

Мама дрожала. Вся. От подбородка до кончиков пальцев.

— Я не позволю разговаривать со мной в таком тоне. Я твоя мать. Ты не смеешь упрекать меня! Ты ещё слишком молода, чтобы понимать, что иногда приходится выбирать! — ее голос звенел в комнате.

Глава 23

Я пыталась вставить хоть слово, но мать не успокаивалась.

— Ты не станешь прежней, Флорис! Не выйдешь замуж, не будешь танцевать на балах, не родишь детей! Сколько бы денег мы ни потратили, этого уже не изменить! — кричала она мне в лицо. — Ты безнадежна! Раньше твоим главным оружием была красота! То, как ты танцевала! Был шанс на удачную партию! А сейчас шанса нет! Нет его! Слышишь! К тебе никто не посватается! Ты никому не нужна, жена — обуза!

Она перевела дыхание, глядя на меня.

— Так что будь так любезна, — мать наконец взяла себя в руки, но ее голос еще подрагивал. — Не заикаться больше про деньги и лечение!

Я смотрела на неё, не отрываясь. Грудь матери тяжело вздымалась, ткань платья натягивалась и опадала. Казалось, она сама испугалась того, что только что произнесла вслух. Но забирать слова обратно не стала.

— Значит, всё закончилось? — спросила я. Голос звучал пугающе ровно, без единой дрожи. — Для меня?

Она секунду подумала, а потом нахмурилась собственным мыслям.

— Я не это сказала.

— Это! Я своими ушами слышала! Ты сказала это! — произнесла я, пытаясь сесть вопреки словам врачей.

— Тебе нужен покой. Она схватила перчатки, словно кружево вдруг стало раскалённым. — Когда ты успокоишься, мы поговорим.

— Ты подписала отказ от дальнейших претензий к галерее? — вцепилась я в последнее, что мне оставалось.

Мама замерла. Её рука уже легла на холодную латунную ручку двери. Я уже знала ответ. Он висел в воздухе, тяжёлый и удушливый, пахнущий пылью и старыми счетами.

— Это было условием выплаты, — ответила она, не оборачиваясь.

— Значит, больше денег не будет.

В ответ только тишина. Но и она была ответом.

— И лечения тоже.

Она снова промолчала. Только её плечи едва заметно напряглись, а взгляд скользнул в сторону, не в силах встретиться с моим.

Дверь закрылась. Тихо. Почти